75446-1 (669996), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Это вело к изменению и самих ритуалов. Так, в 1861 г. в Пруссии уже перед вступлением на престол Вильгельма I возник ожесточенный спор между консервативными и либеральными газетами, совместима ли та присяга на верность, какую сначала хотел Вильгельм, с конституцией, а затем обсуждалось политическое значение празднования коронации, форма которого возникла на основе компромисса. Спор вокруг "вопроса о принесении присяги на верность" возник, так как Вильгельм настаивал на принесении присяги на верность, а его скорее либеральные министры, напротив, отвергали ее как противоречащую конституции.
В качестве компромисса министры предлагали монарху празднество коронации.
Несмотря на то, что Вильгельм настаивал на праве требовать принесения присяги на верность, в конце концов он согласился с предложением. Одновременно в газетах обсуждалось, какое политическое значение следует придавать празднеству принесения присяги на верность и соответственно коронации. В то время, как принесение присяги на верность и коронация широко обсуждались уже во время подготовки, после того, как коронация состоялась, дискуссии стали еще острее.
Теперь символические действия в ритуале коронации стали событием политической важности в прессе.
Если обобщить аргументацию, то сначала можно выделить две противоположных интерпретации. Либеральная пресса указывала на достижения конституционного государства, замечательным выражением которых были яркие торжества. При этом ставка делалась не только на постепенную либерализацию внутри прусской конституционной монархии, но и на долгожданное национальное государство. Таким образом, "единство" и "свободу" связывали с судьбой прусского трона. Например, Густав Фрайтаг комментировал коронацию Вильгельма I в Кенигсберге в своем издании «Гренцботе». Как для либерального автора "коронация с государственно-правовой точки зрения” была для него “совершенно бессмысленным актом". "Относительно этого, конечно, не обманывается никто, кто намеренно не хочет быть обманутым", писал он 27 октября из Берлина. Он еще находился под впечатлением торжественного въезда, и ему казалось, что прошедшая там инсценировка оставляет ясное впечатление. Вильгельм со смертью Фридриха Вильгельма IV стал законным монархом, и прусское население выразило "обязательства верности и послушания, которые страна должна оказывать королю" принесением присяги депутатами ландтага. Тем самым коронации придавалось лишь "неофициальное значение". В то время как важный государственно-правовой акт принесения присяги, осуществленный 14 января 1861 депутатами ландтага, проходил "без ненужной роскоши в самой будничной и краткой форме", " при менее важном акте коронации королевская власть показала себя в полном блеске", что, по мнению Фрайтага, было правильным. Хотя "народный характер" празднества коронации проявился бы еще лучше, если бы "церемониал в Кенигсберге был менее раболепным", в целом коронацию все же нужно оценивать как "победу конституционного государства над феодальноабсолютистскими развалинами"[14].
Напротив, консервативные комментаторы видели божью милость, подтвержденную в своей исторической традиции. Здесь конституция рассматривалась только как временное явление, а ритуал коронации как могущественная демонстрация монархии. Уже в день коронации статья, вышедшая в газете «Кройццайтунг», стремилась убедить читателей в том, что хотя они и отдалены "пространственно", однако "в душе вместе перед алтарем", чтобы быть свидетелями коронации монарха милостью божьей. Коронация – это не "пустая церемония", а "наиболее подходящее символическое изображение старого прусского государственного права и инвеституры милостью божьей", подчеркивающее историческую непрерывность монархического государства. Далее она является "самым недвусмысленным и уничтожающим протестом против всех, кто стремится сделать прусскую королевскую власть зависимой от всеобщего избирательного права и изгнать из сознания прусского народа неотъемлемые права короны" [15].
Уже в празднестве коронации 1861 г. намечается развитие, которое И.
Халл описала для монархических ритуалов при Вильгельме II. По ее мнению, они характеризуются двумя особенностями: с одной стороны, попыткой монархически настроенных, прогосударственных сил сохранить статус кво, и, с другой стороны, политически мотивированной, противоположной интерпретацией ритуалов в обществе. Если, с одной стороны, ритуал понимался как идеологическое средство интеграции, которое должно было обеспечить собственное общественное и политическое положение, то, с другой стороны, возможность интерпретации символических действий способствовала критическому восприятию, которое могло не соответствовать идеологической цели[16]. Изменение системы в 1918 г. маркировало конец монархического господства в Германии, однако, как видим, консенсус относительно распространенного политического ритуала был разрушен раньше.
V. Символические картины: монархия, нация и гражданское общество
При принесении присяги на верность и в других династических празднествах посредством коммуникации передавалось социальное и политическое представления о строе. В празднованиях общество давало символическое толкование самого себя. Вплоть до XVIII в. преобладало отражение сословно структурированного общества. Это было характерно и для празднества принесения присяги Фридриху Вильгельму III в Пруссии.
Правда, многодневная поездка монарха для принятия присяги на верность свидетельствует, что широта охвата участников увеличивалась по мере того, как празднества лишались своего правового значения. Поездка заменила принятую ранее форму принесения присяги. Тем самым не только исчезло принесение клятвы, но и строгое регулирование церемониала изменилось в пользу городов, через которые проезжал монарх. Принесение присяги Фридриху Вильгельму IV и коронация Вильгельма I подтверждают эту тенденцию. В либеральных кругах как в 1840 г., так и в 1861 г. преобладало представление о "бесклассовом гражданском обществе", направленное против сословной традиции. Этому противостоял "монархический проект" Фридриха Вильгельма IV, который можно интерпретировать как консервативно модернизированный ответ на вызов конституционализма.
В празднествах принесения присяги артикулировались новые политические концепции, наиболее популярной из которых была нация. На нее все больше должна была ссылаться монархическая власть. Нация – исторически в высшей степени переменный конструкт, по словам Б. Андерсона, «воображаемое сообщество», позволяющее деление на своих и чужих[17]. В празднествах принесения присяги политическая неоднозначность концепции нации также проявляется очень отчетливо. Указание на нацию, с одной стороны, могло обосновать претензии граждан на участие в политической жизни, с другой стороны, монархи и консерваторы также все больше ссылались на нацию как высшую политическую инстанцию.
Выступления в защиту нации до марта 1848 г. не имели антидинастической направленности. По случаю принесения присяги на верность Фридриху Вильгельму IV магистратами и гражданскими союзами прусских городов были организованы самостоятельные празднества. Создание национального государства, которое на граждански окрашенных празднествах формулировалось как совместная цель, при этом связывалось с признанием лояльности Фридриху Вильгельму IV. Особенно в Рейнской области совпадение празднования принесения присяги с кризисом спровоцировало сильный мобилизующий сдвиг в гражданских кругах, который определил сам характер этого празднования. Например, на торжествах в Кельне нашла свое выражение своеобразная смесь гражданского самоуправления, династического единения с Фридрихом Вильгельмом IV, выступлений в защиту нации и региональной идентичности. Газета «Кельнер цайтунг» начала сообщение о прошедшем накануне празднестве с воспоминаний о 1815 годе, когда Рейнская область была присоединена к Пруссии. Правда, "скипетру Прусского государства» подчинились «без желания, выбора и участия ", но после того, как "армии франков покинули страну", всем было ясно: "Мы хотим снова принадлежать общему немецкому отечеству"[18]. Для автора статьи Фридрих Вильгельм, "король нашего выбора". Эта оценка, которая была предпослана собственно сообщению о торжествах, достаточно хорошо резюмирует политическое значение Кельнских торжеств. Гражданское самопонимание и лояльность по отношению к монарху шли рука об руку, и обращение к нации ни в коем случае не ставило под сомнение законность монархического господства.
В либеральном восприятии коронационные торжества 1861 г. в Кенигсберге – это прямо-таки национальное событие.
Уже упомянутый Г. Фрайтаг охарактеризовал празднество коронации как слишком низкопоклонническое, "это было бы настоящее празднество, имеющее реальное значение, если бы король Вильгельм надел на себя не прусскую корону, которую он уже имел, а германскую императорскую корону, от которой отказался его предшественник в 1849 году" [19]. Фрайтаг видел в коронации национальную перспективу. «Фоссише цайтунг» также считала, что коронация позволяет "прусскому народу увидеть предвестие для будущего блестящего развития Пруссии, более тесно объединенной с Германией" [20]. Здесь перед Пруссией ставилась историческая задача реализовать национальное единство. Итак, в либеральной прессе торжества коронации толковались как символическое выражение единства правителя и народа, причем единство внутри прусского государства понималось как ядро национального государства. Приведенные здесь примеры отражают символику отношений между монархией, нацией и гражданским обществом.
IV. Принесение присяги на верность и преимущества" новой политической истории "
В чем преимущества коммуникативно-исторического взгляда на политическую историю? На примере моей темы можно высказать несколько кратких соображений.
Во-первых, приходится отказаться от простого представления об утрате значения принесения присяги на верность в XIX в. Одновременно надо отгородиться от точки зрения, будто присяга в XIX в. была лишена функций, поскольку рациональное господство больше не нуждается в ритуалах. Однако ритуалы и символы ни в коем случае не являются реликтом периодов до нового времени. Скорее они вносят существенный вклад в реконструкцию политической действительности.
Если понимать ритуалы принесения присяги на верность как коммуникативное пространство политики, то легче определить также перспективу международного сравнения. Специфические особенности принесения присяги на верность, которые имеют свои корни главным образом в конститутивно-правовой функции акта взаимных обязательств до нового времени, теряют свое значение.
Тем самым легче может быть установлено сходство и различие по сравнению с исследованными Рихардом Вортманом инсценировками русского царя или ритуалами британской монархии, которые описала Линда Колли[21].
Наконец, следует подчеркнуть, что взгляд на символику политических действий направлен против переоценки рациональных путей принятия решений в высокой политике. Эта парадигма, выдвинутая традиционной политической историей, не в последнюю очередь противоречит опыту, который мы постоянно имеем в повседневности: вопрос «как» также немаловажен в политике. Исследование ритуалов, которые сегодня кажутся нам чуждыми, как, например, принесение присяги на верность, дает возможность точнее рассмотреть этот вопрос «как» в политике.
Перевод И.Н.Мирославской
Список литературы
1. Frevert U. Neue Politikgeschichte // Eibach J., Lottes G. (Hg.) Kompass der Geschichtswissenschaft. Gottingen, 2002. 152-164.
2. Holenstein A. Die Huldigung der Untertanen. Rechtskultur und Herrschaftsordnung (800-1800). Stuttgart, New York, 1991.
3. Kertzer D. Ritual, Politics, and Power. New Haven, London, 1988. 75.
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.yspu.yar.ru
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
