53714 (668990), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Наука и школа должны были служить прежде всего практическим потребностям государства. Петр не имел нужды ни в богословах, ни в философах; ему нужны были пехотные и морские офицеры, администраторы, ремесленники, рудокопы, заводчики, торговцы. Он не был озабочен социально-психологическими преобразованиями русского общества, переносом на российскую почву передовых европейских концепций государственного устройства. Все свои усилия он направлял на формирование пирамиды власти, восточной по духу и принципам взаимоотношений с подданными. Европа была нужна ему только для решения чисто экономических и технологических задач, которые и могли послужить имперским целям и укреплению его самодержавного престола.
Но Петр, как и его последователи, показал, что без формирования более или менее свободного и самосознающего человека механически перенесенные на российскую почву западные технологии не давали должного экономического эффекта – они плохо сочетались с рабским трудом. Это противоречие наиболее четко осознали тоже ориентировавшиеся на западные образцы декабристы. Так, М.А.Фонвизин писал: "Если Петр старался вводить в России европейскую цивилизацию, то его прельщала более ее внешняя сторона. Дух же этой цивилизации... был ему, деспоту, чужд и даже противен. Ему нужны были способные орудия для материальных улучшений по образцам, виденным им за границей... Он особенно дорожил людьми специальными, для которых наука становилась почти ремеслом; но люди истинно образованные, осмысленные, действующие не из рабского страха, а по чувству долга и разумного убеждения, – такие люди не могли нравиться Петру".
Но при этом не надо думать, что Петр особо уважал Европу. Напротив, по мнению, приведенному в неизданных записках российского государственного деятеля А.И.Остермана, император повторял: "Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней можем повернуться задом". Этим объясняются противоречия в его деятельности. Так, будучи самым прозападным русским царем, он остался верен железному занавесу, воздвигнутому своим грозным предшественником еще более усилил его, начав сооружение пограничных укреплений и учредив в 1711г. пограничные войска. Другое противоречие состояло в том, что Петр не понимал, что европейской культуре нельзя было "научиться", ее нельзя было перенять в готовом виде, но следовало усваивать за счет самостоятельной духовной работы, к которой не было готово российское общество.
Формированию новой картины мира Петр подчинил все идеологические институты страны и, прежде всего, наиболее мощный из них – Русскую Православную церковь. Из нее император сделал нечто вроде государственного департамента по идеологии. Устами своего придворного идеолога Феофана император настойчиво старался внушить своим подданным, что церковь "не есть иное государство", что она должна наравне с другими подчиняться общим государственным правилам. Именно таким правительственным учреждением, через которое внешнее управление церковью встраивалось в состав общегосударственной администрации, и явился Святейший правительствующий Синод, заменивший в 1721г. святейшего патриарха и ставший высшим органом управления церковью. Во главе него был поставлен правительственный чиновник – обер-прокурор, а все члены Синода и епископат назначались лично императором по представлению обер-прокурора. Петр объявил себя главою церкви.
Помимо церкви, Петр активно использовал для формирования новой картины мира науку и искусство. По царскому указу в стране не только быстро строится новая столица, но и экстренно создаются наука и искусство западноевропейского типа. "Громаднее переворота не видала история, – писал И.Аксаков. – Рядом с созданием армии, флота, фортеций, сената, коллегий, магистратов, ратуш, – заказывалась наука, повелевалось быть искусству, поэзии, литературе. И вот могущественною волею Петра пересаживаются науки и искусства – совсем готовые берутся под государственное покровительство, поступают в государственную службу".
При Петре I культура стала государственным институтом со всеми вытекающими отсюда следствиями. Будучи равнодушным к европейскому искусству, Петр тем не менее считал необходимым максимально использовать всю его мощь для того, чтобы сложившаяся на Руси московско-патриархальная (или славяно-византийская) картина мира была модернизирована в европейском направлении, чтобы новая жизнь, к которой он повел страну, получила ярко выраженный европейский колорит. Под его личным давлением, невзирая на сопротивление окружающих, чисто европейское искусство – живопись и архитектура – широко используются при сооружении и украшении новой столицы, при постройке крепостей, верфей, кораблей, печатании книг. Не останавливаясь перед огромными затратами, Петр выписывает из Европы зодчих и художников самых разных специальностей, в том числе и для того, чтобы они обучали русских своему мастерству.
Отныне каждый житель России должен был быть прикреплен к какой-нибудь службе. Все вольные люди, не пригодные к военной службе, обязаны записаться – в крестьяне или дворовые, "а без службы бы никто не шатался, понеже от таких умножается воровство". С этого момента и до конца XVIII в. вольный человек в России стал немыслим. Новое государственное образование, как заметил Герцен, стремительно превращалось в настоящее полицейское государство, не ведающее иных целей, кроме самосохранения. "Такого правительства, – писал он, – отрешенного от всех нравственных начал, от всех обязанностей, принимаемых на себя властью, кроме самосохранения и сохранения границ, в истории нет. Петровское правительство – самая чудовищная абстракция, до которой может только подняться германская метафизика eines Polizeistaates (полицейского государства), правительство для правительства, народ для государства. Полная независимость от истории, от религии, от обычая, от человеческого сердца; материальная сила вместо идеала, материальная власть вместо авторитета".
С помощью государственного террора у русского человека формировался новый "Я-образ", представление о самом себе. Это нельзя было сделать только хрестоматийно известным бритьем бороды – надо изменить все, что ежедневно видел вокруг себя человек. Подданные русского царя отныне обязаны были носить "указные" платье и обувь, предаваться "указным" увеселениям, подчиняться "указным" порядкам, в "указных" местах лечиться, в "указных" гробах хорониться и "указным" образом лежать на кладбище, предварительно очистив душу покаянием в "указные" сроки. Петр сумел навязать даже официальную формулу выражениям народной преданности и восторга введением венгерского крика "ура".
Итак, главный смысл реформ Петра заключался в том, что он пытался внедрить в национальную картину мира элементы западничества. Однако оно носило ограниченный и уродливый характер. Фактически в новой картине мира оно было представлено новыми техническими и административными средствами, тогда как цели оставались прежними – создать и устойчиво сохранять восточное по духу унитарное самодержавное государство. Как верно отметил Г.В.Плеханов, "к азиатскому туловищу московской Руси "царь-плотник" приделал европейские руки... Сила новых, европейских рук, оказывая России большие услуги в ее международных сношениях, невыгодно отражалась на многих сторонах ее внутреннего быта. Вздернув Россию, по выражению Пушкина, "на дыбы", великий царь раздавил народ под бременем налогов и довел деспотизм до неслыханной степени могущества".
А.С.Хомяков, один из основоположников славянофильства, выдвинул мысль, что петровские заимствования европейской культуры, затронувшие только самые верхние слои общества, отгородили образованные слои России от народа, а затем стали пытаться нести в народ просвещение. Однако "просвещение есть не только свод и собрание положительных знаний, оно глубже и шире такого тесного определения. Истинное просвещение есть разумное просветление всего духовного состава в человеке или народе". Необходимо, чтобы те знания, которые передаются народу, те нововведения, которые предлагаются для его блага, отвечали на какие-то запросы, разрешали какие-то проблемы людей именно этой конкретной культуры.
Петр добился признания за Россией статуса великой европейской державы. Но при этом, по выражению М.А.Бакунина, "Петр сделал Россию государством, направленным исключительно к насильственному расширению, машиною для порабощения иноземных наций, причем сам народ рассматривался не как цель, а как простое орудие для завоевания". Так, например, во время войн Петр не щадил своих солдат. Заградотряды, стрелявшие по своим отступающим солдатам, выдумали не Троцкий и не Сталин. Это Петр перед битвой при деревне Лесная (1708 г.) "позади своих войск поставил казаков и калмыков с строгим приказанием убивать без милосердия всякого, кто побежит вспять". Не жалел он людей, обрекая их на каторжный труд при возведении северной столицы и на других "великих стройках". В результате в годы правления Петра население страны резко сократилось.
Революция третья: большевистский эксперимент
Идея большевистского социального эксперимента, составной частью которого стала попытка строительства "новой" культуры, базировалась в конечном счете на концепции "особого пути" России, имевшей к началу ХХ в. уже достаточно протяженную историю. Почвой, взрастившей эту концепцию, было промежуточное (евразийское) положение России между Востоком и Западом, борьба между этими двумя цивилизационными влияниями, тяготеющая (за исключением разве что петровской и ближайшей послепетровской эпохи, да и то лишь в ограниченном смысле) к доминированию Востока. Из этого противоречия и родился миф о "врожденной антибуржуазности" русского человека.
Русский народ упорно защищал собственную традиционно сложившуюся картину мира, основанную на доминировании "соборного начала" и принципах уравнительного распределения. И хотя социалистические и коммунистические идеи были продуктом западной философской мысли, где в столкновениях и полемике они прошли длительный путь развития, именно они получили особую власть над умами людей в России. Видный деятель эсеровского движения Ф.Степун отмечал, что "монументальность", с которой неистовый Ленин принялся за создание коммунистического общества, сравнима разве только с сотворением нового мира в библейском смысле. Но в ответ на ленинское "да будет так" жизнь отвечала не библейским "и стало так", но российским "и не стало так". Ленин и большевики хотели "перевернуть" Россию, но в действительности Россия "перевернула" большевизм". Извечная российская проблема: хотели как лучше, а получилось как всегда. Так что большевистский период истории России стал не реализацией неких теоретических положений в конкретных условиях места и времени, но примером того, как меняющиеся обстоятельства диктовали властным структурам стратегию и тактику политического выживания, а идеологии и теории оставалось только обосновывать этот процесс.
Вместе с тем у большевиков имелся достаточно отчетливый и последовательно проводящийся в жизнь идеологический вектор. Он сводился к непримиримой антибуржуазности, т.е. к борьбе с ценностями, лежащими в основе этого ненавистного им общества. Что это были за ценности? Прежде всего – частная собственность как основа экономической, а следовательно, и политической независимости человека от государства, необходимая предпосылка для индивидуалистического самосознания личности. Однако большевики понимали, что собственнические инстинкты слишком глубоко коренятся в душах людей. Отсюда идеологическое оформление антисобственнической (антибуржуазной) пропаганды: она, частная собственность, была объявлена базой, позволяющей одним людям (собственникам) эксплуатировать других людей – городской и деревенский пролетариат. И, соответственно, проводить эту политику – борьбу с классом собственников – был призван именно этот пролетариат.
Борьба с буржуазной картиной мира – негативная часть программы. Она сопрягалась с программой позитивной – внедрением в сознание людей коллективистских ценностей, предполагавших отказ от суверенности индивидуальной личности и ее растворение в массе. На смену человеку как субъекту исторического процесса (буржуазный герой-индивидуалист) приходила масса (класс), делающая историю. Индивидуальная же свобода при этом сводилась к выбору человеком своей конкретной роли в движении к не им поставленной цели. "Я счастлив, что я этой силы частица...", как сказал поэт, верно угадавший главное направление формируемого большевиками потока жизни.
Эта задача для большевиков не была слишком сложной, потому что склонность к коллективизму, групповая психология глубоко коренились в русской крестьянской традиции. Ее же исповедовали различные городские производственные артели – объединения, составлявшиеся, как правило, из тех же выходцев из деревни. Да и так называемый пролетариат тоже был чаще всего выходцем из деревни, пролетарием в первом поколении. Фактически проблема состояла лишь в том, чтобы переориентировать этот укорененный в российском национальном характере вектор в нужном для большевиков направлении.
"Человеческий материал", который большевики унаследовали от "старого" общества, состоял из трех неравных частей: меньшую часть составляли убежденные революционеры, практически готовые для светлого будущего (их по разным подсчетам накануне революции было примерно тысяч пять на всю Россию), подавляющая масса (десятки миллионов) крестьян, городских наемных работников, служилого люда, обывателей, мещан и т.д., которых предстояло мучительно перевоспитывать в соответствии с новыми идеалами (менять им картину мира) и, наконец, те, кого следовало уничтожить как класс – весьма обширный слой так называемой буржуазии, в который (из-за политической малограмотности исполнителей) попало много "чистой" публики, никакой весомой собственностью не владевшей – чиновничества, ученых, юристов, деятелей искусства и т.д.
Большевики унаследовали страну в тяжелой ситуации: война и затем Февральская революция раскрепостили, разбудили в населении империи разрушительную энергию, извечную российскую склонность к анархическому бунту, нанесли сильнейший удар по системе традиционных российских ценностей. Сложившаяся испокон веков картина мира российского подданного трещала по всем швам: из нее были вынуты центральные, формообразующие фрагменты – монарх как олицетворение высшей справедливости на Земле и Бог как мирообразующее и мироформирующее начало. События развивались таким образом, что достаточно вероятным становилось предположение, что Бога как создателя и хозяина мироздания нет. У богопослушной части российского населения вполне могло сложиться впечатление, что хороший хозяин никогда бы не допустил в своем доме такого беспорядка, какой учиняли в стране атеисты-большевики. А раз Бога нет, то, как справедливо заметил Ф.Достоевский, "все дозволено", чем не приминул воспользоваться "широкий" русский (и не только русский – российский) человек.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
