14424-1 (667467), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Таким образом, Гумилев целиком принимает все основные историко-методологические выводы евразийцев. Однако он не находит у них ответа на принципиальный вопрос: отчего зависит положительная или отрицательная комплиментарность между этносами? Выйти из затруднения помогает ему «космическая философия» В.И.Вернадского. Опираясь на нее, он приходит к заключению, что этносы, как природные образования, подвержены воздействию неких «энергетических импульсов», исходящих из космоса и вызывающих «эффект пассионарности», т.е. высшей активности, сверхнапряженности. В таких случаях этносы претерпевают «генетические мутации», приводящие к зарождению «пассионариев» — людей особого темперамента и дарований. Они-то и становятся создателями новых этнических систем, новых государств.
Восточные славяне, согласно теории Гумилева, подвергались «пассионарному толчку» дважды: в VIII-IX и XIII вв. Первый толчок ознаменовался возникновением Киевской Руси, в которой перевес взяла установка на сближение с западноевропейским, польско-католическим миром. Второй толчок послужил импульсом к образованию Московской державы, «зона этнических контактов» которой способствовала «интенсивной метисации» русско-азиатских народов. Поэтому история Киевской Руси и России суть разные истории; между ними нет ни этнической общности, ни исторического наследования.
Вряд ли нуждаются в комментариях подобные геоэтнологические фантазии Вообще надо заметить, что евразийство, при всем своем кажущемся «реализме», наиболее уязвимо именно в плане сохранения целостности России. Оно подменяет идею государства идеей «месторазвития», ослабляя тем самым политический фактор самоутверждения и консолидации народов. Понятно, почему евразийство так привлекательно для современных «окраинных» сепаратистов и националистов.
4. Сменовеховство. Как было сказано, новая экономическая политика, принятая Лениным в 1921 г., привела к формированию движения сменовеховства, охватившего значительную часть русской диаспорной интеллигенции. Возможно, оно даже исподволь готовилось самими большевиками. На это указывает, в частности, позиция Н.А.Гредес-кула, известного юриста, одного из бывших руководителей кадетской партии, который, совершив в 1920 г. с согласия официальных властей поездку по стране, публикует в советской газете «Известия» реабилитирующие «октябрьский переворот» очерки. Главный их тезис состоял в следующем: «С каждым днем становится все виднее, что перед нами не тупик истории и не случайный ее эпизод, а большая, торная, светлая дорога, по которой идет исторический процесс, и на этот раз направляемый сознательными усилиями прозорливых деятелей, ведет нас к величайшему перелому во всей человеческой истории». Через год в Праге выходит и сборник «Смена вех», давший название самому движению. В него вошли статьи шести эмигрантских публицистов: Ю.В.Ключникова, Н.В.Устрялова, С.С.Лукьянова, А.В.Бобрищева-Пушкина, С.С.Чахотина и Ю.Н.Потехина. Никто из них не был широко известен читающей публике; не значились они и в числе высланных из СССР.
а) «Каносса», или покаяние: С.С. Чахотин (1883-1974). Наиболее заостренно и лапидарно идея сборника выражена в статье Чахотина - «В Каноссу!». Автор призывает эмиграцию «отказаться от вооруженной борьбы» с советской властью, настаивая на полном «перерождении» большевизма. В его «новом облике» он видит две «положительные стороны»: во-первых, отказ от прежнего анархизма и «собирание распавшейся было России» и, во-вторых, гарантию невозможности «возврата к прошлому, тому темному скорбному прошлому, которое послужило первоисточником нужды, темноты и озлобленности народных масс, неподготовленности и вялости нашей интеллигенции, всего того зла, которое обрушилось на Россию за последние годы». По мнению Чахотина, самое время теперь - «идти в Каноссу», признать свои ошибки и приняться за сотрудничество с коммунистическим режимом, по крайней мере, в области просвещения и экономики. В «архив истории» должны отойти и «все партийные группировки дореволюционного времени»; ничто не должно мешать укреплению и развитию благополучия страны.
Таким образом, сменовеховство замышляло не просто идейное разоружение русской эмиграции, но и вообще ее деполитизацию, превращение в чисто этническую (и вполне патриотическую!) диаспору.
б) «Русское великодержавие»: Н.В.Устрялов (1890-1937). В этой же тональности написана статья Устрялова «Patriotica». Автор также констатирует безусловное совпадение интересов «русских патриотов» и нэповских большевиков. Поскольку, на его взгляд, «немедленный коммунизм не удался», то и упования на мировую революцию теряют всякую силу. Это сознают и сами «экспериментаторы», большевики. Отсюда и «спуск на тормозах от великой утопии к трезвому учету обновленной действительности и служению ей...». Ленин и его окружение приходят к сознанию необходимости национальной идеи, и это залог того, что они восстановят «русское великодержавие». Соответственно, всякое противодействие им может лишь привести к тому, что «Великая Россия» превратится «в месиво «освободившихся народностей» с «независимой Сибирью» на востоке, «самостийной Украиной» и «свободным Кавказом » на юге, «Великой Польшей» и десятком «меньших» народностей на западе». А стало быть, «отлив революции» надо использовать во имя сохранения «единой России», не останавливаясь перед союзом с большевиками. Устрялову импонировала красная Москва, вновь обретающая великодержавное лицо.
в) «Пролетарский мессианизм»: Ю.В.Ключников (1886-1938). Точно также и Ключников «истинный смысл творящей себя ныне революции» видит в том, что она приуготовила России «великое мировое место». В политологической схеме идеолога сменовеховства существенная роль отводится действию такого фактора, как «уплотнение международных связей» на рубеже XIX-XX вв. Прямым следствием этого, по мнению Ключникова, явилось специфическое интернациональное сознание, нашедшее свое выражение в трех разных политических программах мирового устройства. Одна из них - консервативная - была выдвинута Германией. В основе ее лежала «жажда принудительного мирового владычества». Осуществление подобной программы предполагало чрезвычайное развитие национализма и милитаризма, «и войны, войны, войны» - до тех пор, пока не останется «одно единственное мировое государство». Другая, либеральная, программа исходила со стороны Америки и была реакцией на усиление Германии в войне 1914 г. Ее принципы строились на признании полного юридического равенства всех государств, отказе от всякого милитаризма и добровольном объединении суверенных стран в единую всемирную конфедерацию или, если это возможно, даже в федерацию. Однако обе эти программы «рухнули» по завершении первой мировой войны: одна оттого, что Германия так и не смогла стать «выше и сильнее всех остальных стран, взятых вместе»; другая - «оттого, что солидарность известного числа наций, вспыхнувшая в момент общей опасности, оказалась весьма хрупкой, искусственной и полностью разрядилась в военной победе над временным врагом». Тем не менее мир больше не вернулся в прежнее состояние. Сложившееся интернациональное сознание народов нашло выход в третьей - пролетарской - программе, призванной объединить все народы в единое мировое братство. Воплощение ее стало делом России, делом Ленина. «Так или иначе, - пишет Ключников, - но очередное мировое слово сейчас за Россией, и только за ней».
Таким образом, сменовеховство, возвышая большевизм, невольно соскальзывало на старую колею классического русского мессианизма, закрепляя за Россией историческую роль «первой освободительницы мира».
5. Христианский социализм. Главными проповедниками идеологии христианского социализма в русской диаспоре пореволюционной эпохи были С.Н.Булгаков (1871-1944) и Г.П.Федотов (1886-1951).
Булгаков проделал в свое время путь «от марксизма к идеализму», а затем и к православию, завершившийся принятием сана священника. Свое неприятие идей «научного социализма» он основывает на том, что учение Маркса помимо «атеистического гуманизма, религии человечества, но без Бога и против Бога», абсолютизирует значение «материального фактора», т.е. экономики, хозяйства. Это не преминуло, на его взгляд, обернуться «идиотизацией и варваризацией» социализма в политике победившего большевизма.
Но Булгаков равно критикует и православных богословов за их «антисоциальность и антиобщественность», настаивая на необходимости взаимодействия христианства с «социологией, политической экономией и политикой». Он призывает церковь к «религиозному преодолению» социализма, т.е. отрицанию его негативных черт и удержанию всех тех элементов, которые «целиком укладываются» в христианство или, по крайней мере, не противоречат ему. По сути это означало превращение социализма в «необходимую форму христианской политики», направленной на исполнение евангельской заповеди любви.
Что же сближает христианство и социализм? По мнению Булгакова, это, во-первых, «отрицание системы эксплуатации, спекуляции, корысти», т.е. уничтожение «коренной неправды» капиталистического строя, во-вторых, четко выраженное стремление к ограничению роли государства, «упразднению» насилия, деспотизма, бюрократической опеки со стороны «государственного Левиафана», в-третьих, признание всеобщей обязательности труда и объявление войны «праздности и тунеядству».
Социалистическое переустройство общества должно вести к эмансипации личности, что достигается «посредством сложной социальной техники - социального законодательства, рабочих организаций, стачек, кооперативного движения». Без овладения этой техникой немыслима христианская политика. Ее девиз: «стать на сторону труда». Тем самым христианская политика оказывается «классовой политикой», устремленной не просто к облегчению труда народа, но к подлинному освобождению его от цепей хозяйства как следствия греховности человеческой природы. Бердяев справедливо считал, что в учении Булгакова «христианство принимает утилитарный оттенок, религия превращается в общественную мораль, делается орудием полезных реформ».
Утопия христианского социализма вдохновляет и Федотова. Главной темой его «полупублицистики», как он называет свои историософско-политологические работы, было раскрытие «смысла» пореволюционной России, разоблачение большевистского режима. При этом исходным моментом для него служит решительное отрицание всякой преемственности между движением русской интеллигенции и большевизмом. «Октябрьский переворот» представляется ему прежде всего «преодолением интеллигенции на путях революции», «искажением» образа России. «Железная партия» Ленина обескровила душу русского народа, лишила его способности «защищать свою волю и свое право». Он был превращен в «пассивную массу», которую «энергичное меньшинство» могло мять, как глину, вить, как веревки. Все это привело к тому, что в советской России утвердилась большевистская диктатура, гораздо более тягостная и жестокая, нежели диктатура царской власти. В царской России правительственный деспотизм встречал противодействие со стороны влиятельной прослойки интеллигенции, которая «держала в своих руках прессу, самоуправление, общественное мнение; держала под угрозой саму власть». Она была воодушевлена почти религиозным пафосом свободы. Ничего этого не осталось при большевиках: «От Радищева до Керенского три или четыре поколения политической борьбы - все пошло насмарку». У свободы в России теперь нет никаких защитников, и это делает реальной новую деспотическую систему, новый тоталитаризм.
Таким был неутешительный вывод Федотова. Пользуясь приемом политологического антиномизма, он в своей статье «Правда побежденных» (1933) приводит перечень большевистских «благодеяний» (Б) и большевистских «преступлений» (П). Например: «Б. Большевистская диктатура в гражданской войне разбила контрреволюционные армии и спасла революцию. П. Разбиты были силы не только реакции, но и демократии, едва рождавшейся к политической жизни»; «Б. Большевизм уничтожил капитализм в России и в эпоху пятилетки насадил мощное государственное хозяйство. П. Большевизм во много раз подорвал производительность народного труда. Государственная промышленность существует паразитарно за счет эксплуатации деревни». Кроме того, отмечал Федотов, большевизм в своей культурной политике «отравляет все истоки здорового русского национального чувства» и, «ведя макиавеллистическую политику союзов с капиталистическими странами, он предает дело социализма». Таким образом, феномен «сталинократии» приобретал не только антидемократическую, но и антисоциалистическую сущность.
Между тем русский мыслитель всегда мечтал именно «правдой социализма поправить мир». Для него социализм был неотделим от христианства, евангельской истины. И то что социализм в свое время уклонился от христианства, объяснялось «ослаблением социальной работы церкви», срастанием ее с деспотическими системами. Но стоило поблекнуть «миражу капиталистической долговечности», и сразу стало ясно, что «социализм есть блудный сын христианства, ныне возвращающийся - по крайней мере отчасти - в дом отчий». Капитализм не удовлетворяет его главным образом своей чисто производственной, прагматической направленностью, утверждавшей примат относительных, земных ценностей над вечными, божественными.
Федотов верит, что только социализм в соединении с христианством способен стать основой «проекта будущего». Сущность христианского социализма он видит в идее управляемого, или планового, хозяйства. «Эта сторона социализма, - отмечает русский философ, - созвучна современной технике. Техника из себя самой порождает идею организации, урегулирования, технократии». Кроме того, полагает Федотов, только социализм способен разрешить и наиболее трудную и сложную проблему современного мира: проблему рынка. Он связывает это с социалистическим принципом внерыночного распределения. «Вечный кризис капитализма - пишет он, - проистекает из закрытия (исчерпанности) внешних рынков. Чем заменить их? Как, кому продавать всевозрастающую массу товаров? Это главный вопрос современного хозяйства, в котором покупательная способность ограничена заработной платой. Ответ, в парадоксальной форме, таков: надо производить не для продажи, а для раздачи даром. Только эта свобода от суженного рынка дает возможность непрерывного расширения производства».
Увы, подобные «парадоксальные» рецепты могут вызывать сочувствие лишь у обделенных благами масс, но они совершенно бессмысленны в плане их практической реализации. Социализм остается утопией - безотносительно к тому, является ли он христианским или атеистическим.
Список литературы
Замалеев А.Ф. Учебник русской политологии. СПб. 2002.
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://nicbar.narod.ru/
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
