3960-1 (667196), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Очевидно, что русское правительство медленно и осторожно вводило просвещение ради узко прагматических целей, вот почему одной рукой поддерживая развитие образования в России, другой рукой оно его сдерживало. Эта двойственность позиции была заметна тогда в любом учебном заведении, независимо от его статуса и месторасположения. Везде можно наблюдать одинаковый подход, говорящий о цельности и последовательности позиции: преподавать учащимся нормированные знания, нужные для выполнения свой социальной или профессиональной роли, но не допустить свободного развития личности, которое отождествлялось с вольнодумством и, следовательно, считалось социально опасным явлением. Но общество, как сложная самоорганизующаяся система, жило по своим законам и не поддавалось директивному управлению ни тогда, ни позднее. Общественное сознание искало ответ на интересующие или беспокоящие его вопросы, обходя барьеры и преграды, самостоятельно отыскивая дорогу к знаниям. Этот самостоятельный поиск истины, как и ответов на жизненно важные вопросы, имел различные формы, обусловленные степенью активности наиболее заинтересованных социальных групп.

Университеты, как и другие вузы, оставались местом концентрации интеллектуальной работы, несмотря на бдительный надзор за ними и полицейские меры за преподавателями и студентами. В результате деятельности печально известной комиссии Магницкого преподавательский штат молодых петербургского и Казанского университетов, и без того неполный, настолько поредел, что новых профессоров приходилось брать едва ли не с улицы. По этой причине О.И. Сенковский в 22 года стал профессором Петербургского университета, где после чистки не было ни одного преподавателя, владеющего восточными языками [15]. Эта репрессивная мера должна была произвести устрашающее впечатление и на остальные учебные заведения с тем, чтобы они усилили самоконтроль. Высочайшие проверки повторялись время от времени с одинаковыми результатом: репрессиями по отношению либо к преподавателям, либо студентам, а иногда и тем и другим. Особенно рьяно стремился поставить «умственные плотины» на пути просвещения министр народного просвещения С.С.Уваров, который стал известен как автор доктрины «официальной народности». Уваров был умнее и тоньше начальника III отделения А.Х. Бенкендорфа, может быть потому, что сам в недавнем прошлом был либералом и лучше понимал ход движения мыслей людей, неудовлетворенных положением дел в стране. Кстати сказать, шеф Третьего отделения Собственной его Величества Канцелярии граф Бенкендорф, ставший в исторической литературе едва ли не символом реакции, в свое время некоторыми воспринимался едва ли не как либерал, о чем говорят записи в дневнике генерала П.Г. Дивова: «Министерство народного просвещения не обладало достаточной энергией, чтобы обуздать периодические издания, которые начали печатать извлечения из статей содержания самого антимонархического и противного самодержавию. Тайная полиция с ее тайными и явными цензорами со своей стороны действовала в этом случае весьма вяло. Сам граф Бенкендорф как будто находился под обаянием этих писак. Вообще, колеса государственной машины страшно запутались, и, кажется, все способствует ускорению в молодежи либеральны идей» [16]. Если Бенкендорфу достаточно было внешней покорности, то Уваров знал силу скрытого сомнения, рано или поздно выливающегося в открытое противодействие, поэтому он хотел установить возможно более полный контроль не только за образом действий, но и за образом мыслей. Особенно пристально он следил за ходом образования и развитием журналистики. С.С. Уваров стремился искоренить любую попытку свободомыслия в университетах. Если петербургский университет еще не оправился полностью от разрушительных последствий деятельности комиссии Магницкого, то Московский университет, как любимец Москвы, всегда привечающей фрондеров [17], вызывал у Уварова постоянные опасения как рассадник крамолы. У министра просвещения был собственный взгляд на роль образования – он утверждал: «Не ученость составляет доброго гражданина, верноподданного своему государю, а нравственность его и добродетели. Они служат первым и твердым основанием общественного благосостояния» [18]. Очевидно, что главным достоинством и студента, и профессора, Уваров считал готовность быть полезным и усердным орудием правительства; а профессиональный уровень и, тем более уровень свободы и оригинальности мышления расценивал как необязательное и даже подозрительное дополнение. Недаром, по итогам его ревизии было высказано неодобрение деятельностью профессоров, наиболее любимых студентами - Н.И.Надеждина и М.Г. Павлова. Конечно, в такой обстановке, далеко не каждый профессор решался дать студентам то, чего наиболее жаждала их душа: указания на общественно полезную цель их будущей деятельности. Большинство профессоров и по указанной выше причине, и из-за невысокого научного уровня, коренящегося как в субъективных, так и объективных факторах, ограничивалось узкой трактовкой важных проблем своей науки, делая упор на прикладной характер ее использования. О том, как неоднократно обманывались надежды студентов, очередной раз разочарованных схоластическим подходом профессоров к своему предмету, свидетельствуют воспоминания Герцена, Аксакова, Гончарова. Даже Н.И.Надеждин не оправдал надежд: «Надеждин производил с начала своего профессорства большое впечатление своими лекциями. Он всегда импровизировал. Услышав умную, плавную речь, ощутив, так сказать воздух мысли, молодое поколение с жадностью и благодарностью обратилось к Надеждину, но скоро увидели, что ошиблись в своем увлечении. Надеждин не удовлетворил серьезным требованиям юношей; скоро заметили сухость его слов, собственное безучастие к предмету и недостаток серьезных знаний. Тем не менее, справедливо и строго оценив Надеждина, студенты его любили, уже не увлекаясь, охотно слушали его речь» [19]. Впоследствии к такому же итогу студенты пришли, прослушав лекции С.П. Шевырева: «Во время второго моего курса явился на кафедре профессор и читал вступительную лекцию. Лекция Шевырева, обличавшая добросовестный труд, сильно понравилась студентам: так обрадовались они, увидев эту добросовестность труда любовь к науке! Однако скоро студенты увидели педантичность приемов, ограниченность взглядов, множество труда и знания – но отсутствие свободной мысли, манерность и неприятное щекотливое самолюбие» [20]. Но именно этому поколению, такому требовательному к своим учителям, суждено будет внести свой собственный вклад в развитие просвещения в России. Именно студенты начала 1830-х годов, впоследствии избравшие научно - преподавательскую деятельность, дадут следующим поколениям студентов искомый ими самими идеал профессора. Ровесник Белинского, Герцена, Аксакова Т.Н.Грановский, окончивший университет в Петербурге и ставший профессором в Московском университете, будет истинным кумиром студентов и предметом гордости своих сверстников, увидевших в нем воплощенными собственные чаяния: «Грановский создал для последующих поколений русской науки идеальный первообраз профессора (…) Грановский преподавал науку о прошедшем, а слушатели выносили из его лекции веру в свое будущее, ту веру, которая светила им путеводной звездой среди самых беспросветных ночей нашей жизни (…) Лекции Грановского воспитывали деятельную любовь к русскому отечеству, ту энтузиастическую жажду работы на его благо, ту крепость общественного духа, которая помогла лучшим людям минувшего полувека пронести на своих плечах сквозь вековые препятствия все тяготы преобразовательной эпохи (…) С его времени, с его публичных лекции Московский университет стал средоточием лучших чаяний помыслов для образованного русского общества. Грановский завязал ту внутреннюю духовную связь между Московским университетом и обществом, которая крепка и доселе (…) и тонкими нитями расходилась по стране во все стороны в лице многотысячного московского студенчества» [21]. Не только Грановский, но и другие профессора по-новому стали строить отношения со студентами. Приведем воспоминания Б.Н.Чичерина, ставшего позднее также профессором Московского университета: «Отношения между профессорами и студентами были самыми сердечными: с одной стороны, искренняя любовь и благоговение, с другой стороны, ласковая любовь и готовность придти на помощь. У Грановского, Кавелина, Редкина собиралось в назначенные дни множество студентов, происходили оживленные разговоры не только о научных предметах, но и о текущих вопросах дня, об явлениях литературы. Библиотеки профессоров всегда были открыты для студентов, которых профессора сами побуждали к чтению, давая им книги и расспрашивая о прочитанном» [22]. Любопытно, что мемуарист называет имена тех, кто недавно прошел заграничную стажировку.

Качественное изменение научного уровня русской профессуры и ее представлений о своей общественной роли скажется на уровне развития всего общества, как через то посредничество студентов, о котором упомянул Ключевский, так и через общественную деятельность профессоров, например, чтение публичных лекций, популяризаторскую и просветительскую деятельность: выпуск научных и научно – популярных изданий, участие в русских энциклопедических журналах в качестве авторов или рецензентов. Наконец, важным фактором в повышении нравственного уровня общества было то моральное воздействие, та аура благородного служения не государству, а народу, которая окружала не одно поколение русских профессоров, особенно гуманитариев. Целую галерею их портретов создал уже упомянутый нами В.О.Ключевский, сам ставший их преемником и посвятивший жизнь продолжению их деятельности. В нарисованных им образах Т.Н.Грановского, Ф.И.Буслаева, С.М.Соловьева [23] будет выделена одна общая черта: сознание своей собственной ответственности перед наукой и Россией, которое сказывалось в каждом слове и каждом поступке. Отношение к себе как к публичной фигуре заставляло их предельно ужесточать требовательность к себе, будто они хотели таким образом быстрее продвинуть общество по пути усовершенствования. Ключевский отмечает у новых поколений русских профессоров стремление не только быть популяризатором, т.е. посредником между наукой и аудиторией, но и творцом науки, генератором идей, рождающихся непосредственно на глазах аудитории, что способно было серьезным образом отозваться на их собственных представлениях о жизненном долге [24]. Тот же прием вовлечения слушателей в творческий процесс отмечает Ключевский и у другого крупного русского ученого, профессора Московского университета С. М. Соловьева, также вышедшего из плеяды студентов 1830-х годов. Описывая процесс преподавания Соловьева, Ключевский отмечал: «Слушатель чувствовал ежеминутно, что поток изображаемой перед ним жизни катился по руслу исторической логики; ни одно явление не смущало его мысли неожиданностью или случайностью. В его глазах историческая жизнь не только двигалась, но и размышляла, сама оправдывала свое движение. Благодаря этому, курс Соловьева, излагая факты местной истории, оказывал на нас сильное методологическое влияние, будил и складывал историческое мышление: мы сознавали, что не только узнаем новое, но и понимаем узнаваемое, и вместе учились, как надо понимать то, что узнаем. Ученическая мысль наша не только пробуждалась, но и формировалась, не чувствуя на себе гнета учительского авторитета: думалось, как будто мы сами додумались до всего того, что нам осторожно подсказывалось» [25].

Т.е. моральные обязанности, которые брали на себя русские профессора, чтобы весомое слово научной истины подкреплялось нравственным авторитетом и все это содействовало бы выработке у студентов определенной общественной позиции, предполагало не только способ преподавания, но и образ жизни. Русские профессора считали себя заступниками студентов перед не всегда справедливой и чересчур сословной системой русского образования. Именно поэтому нередко они вместе со студентами выступали в поддержку демократических преобразований в просвещении. Были участниками общественных и политических акций. В истории русской высшей школы было много случаев, когда профессора становились объектом политических преследований, как, например, Т.Н.Грановский или П.Н. Милюков, из-за запрета царской власти вынужденный приостановить преподавательскую деятельность в России и перенести ее в Болгарию. В пореформенный период, когда правительство начало наступление на гражданские (и без того ничтожные свободы), пять профессоров петербургского университета подали в отставку в знак протеста против притеснений студентов, почти все станут активными публицистами (Стасюлевич станет основателем журнала «Вестник Европы», Пыпин – его заместителем и исключительно плодовитым сотрудником – почти все его научные труды (общий объем - около 2000) будут опубликованы в журнале, Кавелин и Спасович тоже станут регулярными рецензентами, обозревателями, авторами), как бы подтвердив слова Чернышевского: «Журнал стоит кафедры.» Еще печальней была судьба ученых гуманитариев в Советском Союзе: от высылки оппозиционеров на «профессорском пароходе» в 1922 г. до разгрома института красной профессоры и ИФЛИ в годы сталинских репрессий.

По масштабу своего влияния на умы молодого поколения вузовский преподаватель, способный сказать новое слово в науке и подкрепить его личным авторитетом, может стоять вровень с крупным общественным деятелем. Недаром молодой Чернышевский, планируя свою будущую деятельность по осуществлению демократических идеалов, признавался, что хотел бы стать либо журналистом, либо университетским профессором, уравнивая оба вида деятельности по силе общественного воздействия. О том, что служение науке не было для молодых русских ученых самоцелью, свидетельствуют многочисленные мемуары того периода. Среди множества драматичных и ярких эпизодов общественного образования есть один малоизвестный, но очень трогательный: умирающий от чахотки 27-летний А.В. Станкевич берет клятву с двух своих друзей - Грановского и Неверова, возвращающихся в Россию после научной стажировки в Германии, что они все свои силы отдадут просвещению России, ибо в нем залог освобождения русского народа [26]. О том, насколько эти задачи были неделимы в глазах русской интеллигенции, свидетельствует один знаковый эпизод из романа Н.Гарина-Михайловского «Гимназисты», где учитель истории - всеобщий любимец, изгнанный из гимназии за вольнодумство, прощаясь со своими повзрослевшими учениками, рисует перед ними перспективу жизни, призывая не к спокойствию и благополучию, а к жертве во имя высокой цели: «Нет решенных вопросов на земле, и вопрос образования - самый острый и больной у человечества. Необходимо и необходимо возвращаться к нему, как пахарю необходимо опять и опять возвращаться к своей ниве. И это не старый скучный вопрос - это вечно новый вопрос, потому что нет старых детей, и жизнь - это нива новых и новых посевов. Эта нива пахаря - это нива жизни. Эта нива и идущий по ней плуг - закон суровой необходимости, закон, который имеет достаточно силы, чтобы неутомимо и безжалостно волочить за собой тех, кто не может уразуметь новый и неизбежный смысл его. Чтобы чувствовать и понимать, чтобы охватить этот смысл, надо уметь смотреть вперед. Как для того, чтобы рассмотреть окружающую нас местность, надо взбираться на самую возвышенную тоску, а не лезть в ямы и болота, так и в образовании людей необходима эта возвышенная точка, эта его обсерватория, с которой он мог бы общим взглядом окидывать и свою и окружающих его деятельность. Чем выше эта его обсерватория, тем производительней его работа, тем меньше риску потеряться и застрять в дебрях жизни. Высотой этой обсерватории, полетом мысли нации делятся на культурные и некультурные, миссии их бывают исторические, хотя путем страдания, но они все-таки несут людям высшую форму человеческой жизни, - или же жизнь народов сводится к зачаточной и прозябательной» [27].

Характеристики

Список файлов реферата