Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 8)

При рассмотрении вопроса об использовании американских военных сил в международных конфликтах он был более осторожен. Однако, как ни дорога была ему воинская слава, в нём возобладал финансист, понимавший, насколько губительна война для международной торговли и финансов. Милитаристский дух сдерживало и понимание военной слабости Америки по сравнению с Англией и Францией. У Гамильтона уже была возможность выступить в качестве Геркулеса перед собственными гражданами, но перед лицом великих европейских держав Америка была «Геркулесом, который находился ещё в колыбели». Поэтому Гамильтон неоднократно предостерегал от участия в вооружённых конфликтах, как с англичанами, так и с французами. Соединённые Штаты, предупреждал он в 1795 году, должны «воздерживаться от войн ещё десять – двенадцать лет», пока «не достигнут зрелого возраста». У него не было желания противопоставить Соединённые Штаты Америки армиям и флотам Европы, пока американцы не овладеют навыками профессиональных военных и не создадут экономическую и организационную базу для своей мощи.

Вопросы коммерции и финансов, а трезвое понимание американской военной слабости сдерживали пыл Гамильтона, однако, перспектива захватить колонии ослабленной Испании смела все преграды. Перед соблазном создания империи такой государственный деятель, как Гамильтон устоять не мог. Конечно, подобное стремление владело многими сторонниками Гамильтона, но их взгляды были обращены на Запад вообще, к захвату огромных новых территорий. Гамильтону Запад не был нужен. Он опасался, что форсированное заселение западных территорий растянет и без того непрочную ткань центральной власти и обострит нехватку рабочей силы в индустриальных районах на Востоке страны. Его взгляд был обращён не Южную Америку, на создание империи финансово-торговой, а не территориальной и сельскохозяйственной. Его имперские устремления были одновременно и более грандиозными и более милитаристскими.

Александр Гамильтон будучи во время войны адъютантом Вашингтона стал свидетелем тяжелого положения американской армии в сражениях с английскими регулярными частями. Этот опыт он после войны использовал в качестве аргумента в защиту создания американской регулярной армии. В статье 25 Федералиста он пишет: …я ожидаю, что мне заявят об ополчении страны как ее естественном форпосте, всегда могущем обеспечить национальную оборону. Этой доктрине мы, по существу, обязаны тем, что едва не потеряли свою независимость. Она обошлась Соединенным Штатам в миллион долларов, которые могли быть сохранены. Факты из нашего собственного прошлого свидетельствуют о том. Что нельзя полагаться на такую опору. И они настолько свежи в нашей памяти. Что нас не введут в заблуждение такие разглагольствования. Правильные операции в войне против регулярной и дисциплинированной армии успешны только при применении такой же силы – соображения экономики. Не менее чем стабильности и успешного ведения дел. Подтверждают это положение. Американское ополчение в ходе прошлой войны своей доблестью во многих случаях воздвигло вечные памятники своей славе. Однако самые храбрые воины чувствуют и знают: одними их усилиями, как бы ни были они велики и ценны, нельзя было добыть свободы для их страны. Война. Как и многое другое, является наукой, которую можно постичь и усовершенствовать прилежанием, упорством, временем и практикой».

На протяжении всей государственной деятельности Гамильтона не покидала мечта об американском господстве. Случай осуществить её представился в 1798 – 1799 годах. Уверенный, что Соединённые Штаты вступят в войну с Францией, он вместе со своим другом Руфусом Кингом, американским посланником в Англии, разработал план по захвату колоний Испании, бывшей в то время союзницей Франции. Гамильтон информировал Кинга, что англичане предоставят военный флот.

«Я рад, что главным участником будут Соединённые Штаты: они обеспечат необходимые сухопутные силы. Вполне естественно, что командование будет возложено на меня… По достижении поставленных целей будет провозглашена независимость отделённой территории во главе с губернатором и установлены совместные гарантии участвующих сторон, предусматривающие равные привилегии в сфере финансов».⁴⁵

В последующих письмах Кингу и другим лицам Гамильтон проявлял такое воодушевление, что даже не задавался вопросом о том, как получить санкцию президента Адамса (не одобрявшего имперские авантюры и глубоко не доверявшего Гамильтону) на проведение подобной экспедиции. Несмотря на то, что Адамс предпринимал шаги к установлению мира с Францией и противился любым имперским проектам, Гамильтон был весь во власти риторических мечтаний о судьбах страны и о её предназначении. Он заверял Кинга, что «страна очень скоро займёт положение, соответствующее её великой судьбе, величественной и полной свершений». Он просил сенатора Джеймса Ганна обеспечить ассигнования на приобретение мортир для «наступательных операций», поскольку с началом войны с Францией «в пределах нашей досягаемости окажутся весьма соблазнительные объекты». Империя, которую Гамильтон мечтал создать с помощью Англии, должна была дать невиданные преимущества американским финансовым интересам и принести ему славу и величие. Исторические устремления государственного деятеля-аристократа Гамильтона осуществлялись с созданием современной капиталистической экономики и окончательным утверждением империализма.

Таким образом, в стране, где формировалось демократическое общественное самосознание, Гамильтон был склонен считать свою деятельность образцом аристократической власти, что оборачивалось для него непониманием и даже оскорблениями. В данном случае не имеется ввиду власть, передаваемая по наследству. Это скорее откровенное утверждение власти политической элиты, которая держится особняком от народа в целом. Она гордится своими талантами и мудростью, и её притязания на политическое руководство основываются на утверждении, что именно она лучше всех знает, как способствовать благу общества.

Гамильтон выдвинул идею лидерства аристократии, несмотря на бурю демократических и эгалитарных страстей, поднятую Американской революцией. Освободившись от власти англичан, американцы поставили под вопрос существование любой власти, не исходящей непосредственно от суверенного народа. Наиболее радикальные деятели, такие как Томас Пейн, высказывали сомнения относительно каждого, кто ставил себя выше масс. Но противоречия в экономике и разочарования в политике, возникшие в десятилетие между принятием Декларации независимости и Конституции, возродили стремление к власти и лидерству, особенно среди джентри. Наиболее аргументированные концепции руководства, возникавшие в эпоху основания государства, отражали консерватизм элиты и более радикальные позиции джентри, стремившихся сохранить превосходство в новом и бурно развивающемся демократическом политическом мире.

Большинство создателей конституции 1787 года надеялись, что созданные государственные институты и отдалённость центрального правительства охладят демократические страсти. Однако. Гамильтон был убеждён, что главная роль принадлежит лидерству. Видя во французской революции лишь буйство толпы и террор, Гамильтон утверждал, что только предлагаемое им лидерство аристократии способно защитить свободное, но упорядоченное общество от американского варианта правления кровожадных якобинцев. Таланты «государственного мужа», который ценит будущую славу выше популярности и власти, необходимы для подчинения «демагога», умеющего манипулировать массами и использовать их недовольство.

Выдвинутая Гамильтоном концепция руководства аристократии была чисто американской. Строй, в защиту которого он выступал, не связан традициями и навязчивой идеей сохранения стабильности. Это должен быть подвижный, гибкий строй, защищённый от демократического неистовства, чтобы успешно развивать динамичную экономику. Там, где классические добродетели аристократии сталкивались с такими разрушительными пороками, как алчность и честолюбие, Гамильтон собирался использовать их в качестве исходного материала. Его задачей было не воспитание активных членов общества, гражданская обязанность которых защищать республику, а скорее, создание класса капиталистов, чья предпринимательская деятельность и энергия будут способствовать её процветанию. Умеряя активность народа, стремление которого к ничем не ограниченной свободе ставило под угрозу «свободу подлинную» – порядок, собственность и религию, – он стремился показать американцам, как они могут стать процветающими, сильными и, следовательно, счастливыми.

Наиболее яростными критиками государственной деятельности Гамильтона были его выдающиеся противники – Джон Адамс и Томас Джефферсон. Адамс, будучи президентом, считал, что успехи Гамильтона основываются на обмане и хитрости. Увольняя военного министра Джеймса Макгенри за приверженность идеям Гамильтона, Адамс возмущённо заявил, что «Гамильтон – это интриган, величайший интриган в мире, человек, лишённый моральных принципов, незаконнорожденный и такой же чужеземец, как Элберт Галлатин». Джефферсон, в свою очередь, утверждал, что методы и цели Гамильтона не имеют законного права на существование в американском государственном устройстве. Он рассматривал Гамильтона как лидера «англиканской, монархической и элитистской партии». Система Гамильтона, заявлял он, «проистекает из принципов, противоречащих свободе, и рассчитана на подрыв и уничтожение республики».

И Адамс и Джефферсон относились к преобразованиям Гамильтона лишь как к опасному умыслу и явно преувеличивали их угрозу для сохранения республики. Ни тот, ни другой не понимали причин силы и успехов своего врага. Гамильтон, действительно, проявлял склонность к интригам, но он был слишком откровенен и импульсивен в своих высказываниях и поэтому не мог стать очень ловким интриганом. Адамс не видел действительных причин возвышения Гамильтона: его дальновидности, целеустремлённости, таланта блестящего полемиста. Обвинения Джефферсона в скрытом монархизме тоже были ниже всякой критики. Не испытывая глубокой привязанности к республиканизму, Гамильтон руководствовался принципами практической государственной деятельности, и это вынуждало его соотносить свои преобразования с настроениями и предубеждениями тех, чей республиканизм был непоколебим. Возможно, Джефферсону казалось, что централизованный и капиталистический строй, предлагаемый Гамильтоном, обрекает республику на гибель, но весь последующий исторический путь развития Америки докажет, насколько Джефферсон был не прав.

Всё же, если они и ошибались относительно основ государственной деятельности Гамильтона, то в ряде суждений были правы, справедливо отмечая некоторые тревожные аспекты. Адамс видел, что желание Гамильтона стоять над народом и направлять его, в то же время, манипулируя всеми инструментами власти ради достижения своих планов, не способствовало росту доверия к мудрости элиты. Оно, скорее, ослабляло честное и надёжное правление, разрушая политическое равновесие и усиливая власть небольшого и непредставительного слоя элиты. Джефферсон считал, что государственная деятельность Гамильтона враждебна классическому духу республиканизма и, если не дать ей отпор, может заменить его стяжательством и милитаризмом. Гамильтон стремился к тому, чтобы американский народ идентифицировал себя с властью правительства и восторгался силой и могуществом богатства. Джефферсон же опасался, что это подорвёт стремление народа к свободе.

Опасения Адамса и Джефферсона оказали влияние на многих историков и представителей политической мысли, вызвав сложное отношение к Александру Гамильтону. И всё же, в американской теории политического лидерства Гамильтона никогда не считали «чужеземцем». Личность Гамильтона – энергичного и дальновидного государственного деятеля, сильного администратора, который устанавливает рычаги управления и эффективно ими действует, военного государственного деятеля, выступающего в роли Геркулеса для врагов Америки, сторонника индустриального развития, стремящегося к воспитанию у народа скорее экономических, чем гражданских добродетелей, – оказала огромное воздействие на американскую историю. Его черты проглядывают в деятельности таких непохожих друг на друга американских лидеров, Эндрю Джексон, Теодор Рузвельт, Джон Кеннеди и даже Рональд Рейган.

В годы после избрания Джефферсона президентом и до своей трагической гибели Гамильтон пережил горькое чувство разочарования, вызванное неприятием американцами его идеи лидерства аристократии. Рассказывая Гаверниру Моррису о своей «странной судьбе», он писал: «С каждым днём мне становится всё яснее, что этот американский мир был создан не для меня». Но судьба Гамильтона готовила ему ещё более странный поворот, которого он никак не мог предвидеть. Его тип лидерства будет вызывать сопротивление большинства американцев лишь до тех пор, пока он будет оставаться откровенно присущим элите с её покровительственно-снисходительным отношением к народу. Но как только ему будет придана демократическая форма, он сразу найдёт аудиторию, которая его оценит.

Характеристики

Список файлов реферата