71246-1 (644526), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Во второй части «Руководства к красноречию» Ломоносов говорит об украшении речи, которое состоит «в чистоте штиля, в течении слова, в великолепии и силе оного. Первое зависит от основательного знания языка, от частого чтения хороших книг и от обхождения с людьми, которые говорят чисто». Рассматривая плавность течения слова, Ломоносов обращает внимание на продолжительность словесных периодов, чередование ударений, воздействие на слух каждой буквы и их сочетаний. Украшению речи способствует включение в нее аллегорий и метафор, метонимий и гипербол, пословиц и поговорок, крылатых выражений и отрывков из известных сочинений. Причем все это надо употреблять в меру, добавляет ученый.
Последняя, третья часть «Руководства» называется «О расположении» и повествует о том, как надо размещать материал, чтобы он произвел наилучшее, наисильнейшее впечатление на слушателей. «Что пользы есть в великом множестве разных идей, ежели они не расположены надлежащим образом? Храброго вождя искусство состоит не в одном выборе добрых и мужественных воинов, но не меньше зависит и от приличного установления полков». И далее Ломоносов на многочисленных примерах поясняет сказанное.
Посмотрим теперь, как сам ученый на практике применял вышеизложенное в своих публичных выступлениях. Современники свидетельствуют, что Ломоносов был выдающимся ритором. Это признавали даже его недруги. Враг ученого Шумахер писал одному из своих корреспондентов: «Очень бы я желал, чтобы кто-нибудь другой, а не господин Ломоносов произнес речь в будущее торжественное заседание, но не знаю такого между нашими академиками. Оратор должен быть смел и некоторым образом нахален. Разве у нас есть кто-либо другой в Академии, который бы превзошел его в этом качестве». Здесь сквозь явное недоброжелательство просматривается невольное признание риторических способностей.
«Слова» и «Речи» ученого всегда привлекали множество слушателей и проходили с неизменным успехом. Известный русский просветитель Н.И. Новиков вспоминал, что слог Ломоносова «был великолепен, чист, тверд, громок и приятен», а «нрав он имел веселый, говорил коротко и остроумно и любил в разговорах употреблять острые шутки».
В качестве иллюстраций ораторского искусства Ломоносова, его умения образно и интересно рассказывать об успехах и достижениях науки, понятно объяснять дотоле неизвестное рассмотрим два примера. Первый – «Слово о пользе химии, в публичном собрании императорской Академии наук сентября 6 дня 1751 года говоренное Михаилом Ломоносовым». Начинается оно так:
«Рассуждая о благополучии жития человеческого, слушатели, не нахожу того совершеннее, как ежели кто приятными и беспорочными трудами пользу приносит... Приятное и полезное упражнение, где способнее, как в учении, сыскать можно? В нем открывается красота многообразных вещей и удивительная различность действий и свойств... Им обогащающийся никого не обидит затем, что неистощимое и всем общее предлежащее сокровище себе приобретает».
Говоря о пользе учения, о необходимости приобретения знаний, ученый показывает, насколько образованный человек отличается в лучшую сторону от невежественного. И призывает учиться, познавать новое.
«Представьте, что один человек немногие нужнейшие в жизни вещи, всегда перед ним обращающиеся, только назвать умеет, другой не токмо всего, что земля, воздух и воды рождают, не токмо всего, что искусство произвело чрез многие веки, имена, свойства и достоинства языком изъясняет, но и чувствам нашим отнюдь не подверженные понятия ясно и живо словом изображает. Один выше числа перстов своих в счете производить не умеет, другой не токмо... величину без меры познавает, не токмо на земли неприступных вещей расстояние издалека показать может, но и небесных светил ужасные отдаления, обширную огромность, быстротекущее движение и на всякое мгновение ока переменное положение определяет... Не ясно ли видите, что один почти выше смертных жребия поставлен, другой едва только от бессловесных животных разнится; один ясного познания приятным сиянием увеселяется, другой в мрачной ночи невежества едва бытие свое видит?»
Далее Ломоносов говорит о связи науки и практики, об их взаимном влиянии друг на друга.
«Учением приобретенные познания разделяются на науки и художества (ремесла, практическую деятельность. – В.Л.). Науки подают ясное о вещах понятие и открывают потаенные действий и свойств причины; художества к приумножению человеческой пользы оныя употребляют. Науки довольствуют врожденное и вкорененное в нас любопытство; художества снисканием прибытка увеселяют. Науки художествам путь показывают; художества происхождение наук ускоряют. Обой общею пользою согласно служат. В обоих сих коль велико и коль необходимо есть употребление химии, ясно показывает исследование натуры и многие в жизни человеческой преполезные художества».
Рассказывая о том, как нужно вести исследование природы («натуры»), ученый приводит такое образное сравнение.
«Когда от любви беспокоящийся жених желает познать прямо склонность к себе своей невесты, тогда, разговаривая с нею, примечает в лице перемены цвету, очей обращение и речей порядок, наблюдает ее дружества, обходительства и увеселения... Равным образом прекрасныя натуры рачительный любитель, желая испытать толь глубоко сокровенное состояние первоначальных частиц, тела составляющих, должен высматривать все оных свойства и перемены, а особливо те, которые показывает ближайшая ее служительница и наперстница и в самые внутренние чертоги вход имеющая химия».
Затем Ломоносов говорит о том, что ученый должен быть одновременно и теоретиком и практиком. Он должен многое знать, уметь «соединять математику с химией», быть энциклопедистом. «Бесполезны тому очи, кто желает видеть внутренность вещи, лишаясь рук к отверстию оной. Бесполезны тому руки, кто к рассмотрению открытых вещей очей не имеет».
После такого развернутого введения Ломоносов переходит к сути дела. Он рассказывает о том, чем занимается химия, какими методами она ведет исследования, о важности ее для практической деятельности человека (металлургия – получение металлов, медицина – изучение химического состава человеческого тела и приготовление лекарств, которые «часто удрученных болезнию почти из гроба восставляют», живопись – изготовление красок, быт – приготовление пищи, напитков и т.п.).
«Между художествами первое место, по моему мнению, имеет металлургия, которая учит находить и очищать металлы и другие минералы... Металлы подают укрепление и красоту важнейшим вещам, в обществе потребном... Ими защищаемся от нападения неприятельского... Металлы отверзают недро земное к плодородию; металлы служат нам в ловлении земных и морских животных для пропитания нашего; металлы облегчают купечество удобною к сему монетою, вместо скучныя и тягостныя мены товаров. И кратко сказать, ни едино художество, ни едино ремесло простое употребления металлов миновать не может».
Но металлы надо добыть, очистить от примесей и т.д. И здесь на помощь человеку приходит химия. «В сем случае коль проницательно и коль сильно есть химии действие! Напрасно хитрая натура закрывает от ней свои сокровища... ибо острота тонких перстов химических полезное от негодного и дорогое от подлого распознать и отделить умеет и сквозь притворную поверхность видит внутреннее достоинство».
Государство сильно тогда, когда оно располагает многочисленными и богатыми залежами полезных ископаемых. Ломоносов возражает против мнения, что они имеются только в жарких странах. «Напрасно рассуждают, что в теплых краях действием солнца больше дорогих металлов, нежели в холодных, родится, ибо по нелживым физическим исследованиям известно, что теплота солнечная до такой глубины в землю не проницает, в которой металлы находятся. И знойная Ливия, металлов лишенная, и студеная Норвегия, чистое серебро в камнях своих у содержащая, противное оному мнению показывают... Мне кажется, я слышу, что она (Россия. – В.Л.) к сынам своим вещает: Простирайте надежду и руки ваши в мое недро и не мыслите, что искание ваше будет тщетно». В конце «Слова» звучит гимн химии.
«Широко распространяет химия руки свои в дела человеческие... Куда ни посмотрим, куда ни оглянемся.
везде обращаются пред очами нашими успехи ея прилежания».
Заканчивает свое выступление Ломоносов такими словами: «Предложив о пользе химии в науках и художествах, слушатели, предостеречь мне должно, дабы кто не подумал, якобы все человеческой жизни благополучие в одном сем учении состояло и якобы я... с презрением взирал на прочие искусства. Имеет каждая наука равное участие в блаженстве нашем, о чем несколько в начале сего моего слова вы слышали».
Так ярко, образно, интересно рассказывает профессор химии о своей науке, о ее успехах и достижениях, о нерешенных проблемах и стоящих перед ней задачах. Он говорит о могуществе и силе человеческого разума, о замечательных свершениях ученых, о красоте и величии природы.
Конечно, по одному тексту лекции трудно составить себе представление о ее воздействии на слушателей, так как «за бортом» остаются голос оратора, эмоциональная окраска, мимика, жест. «Книга бездушна, – говорил известный французский ученый Ф. Видаль*, – а лекция – это жизнь». Но даже содержание «Слова о пользе химии», отрывки из которого приведены выше, дает представление об интеллектуальном и эмоциональном настрое выступления. М.В. Ломоносов был незаурядным ритором, блестящим пропагандистом научных знаний.
* Ф. Видаль (1862...1929) открыл реакцию агглютинации, применяемую для диагностики брюшного тифа.
Второй пример – «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих». Это публичное сообщение ученого связано с трагическим событием, случившимся летом 1753 г., – смертью от удара молнии друга Ломоносова, академика Г.В. Рихмана.
Утром 6 августа (26 июля) 1753 г. Ломоносов и Рихман заседали вместе в академии, а в 12 часов, когда над Петербургом начала собираться гроза, попросили отпустить их домой, чтобы продолжить наблюдения над атмосферным электричеством, исследованием которого они занимались последнее время.
Для этой цели служили «громовые машины», установленные в квартирах Рихмана и Ломоносова, живших на Васильевском острове соответственно на второй и пятой линиях. Устройство такой машины было весьма несложно. От металлического стержня, укрепленного на крыше дома, проволока шла в комнату, где проводились опыты, и крепилась к электрометру. Он представлял собой льняную нить, прикрепленную к вертикальной металлической линейке. Когда последняя была наэлектризована, она заряжала нить и отталкивала ее от себя. По степени отклонения нити от вертикали можно было судить о силе «возбуждающего» электричества.
Итак, эксперименты проводились с молниеприемником и с соединенным с ним простейшим электроизмерительным прибором. 5 сентября 1753 г. ученые должны были доложить Петербургской Академии наук о результатах своих исследований. Это были очень опасные опыты. Так как молниеприемники не были заземлены (иначе электричество уходило бы в землю и величину его нельзя было бы измерить), то «громовые машины» представляли собой не молниеотводы, а скорее «молниеприводы». Несчастье должно было случиться, и оно произошло. Вот как повествует о нем М.В. Ломоносов в письме И.И. Шувалову. Конечно, это послание можно было бы пересказать своими словами (современными фразами), но подлинный текст лучше передает дух эпохи.
«Что я ныне к Вашему превосходительству пишу, за чудо почитайте, для того что мертвые не пишут. Я не знаю еще или по последней мере сомневаюсь, жив ли я или мертв. Я вижу, что г. профессора Рихмана громом убило в тех же точно обстоятельствах, в которых я был в то же самое время.
Сего июля в 26 число, в первом часу пополудни, поднялась громовая туча от норда. Гром был нарочито силен, дождя ни капли. Выставленную громовую машину посмотрев, не видел я ни малого признаку электрической силы. Однако, пока кушанье на стол ставили, дождался я нарочитых электрических из проволоки искор, и к тому пришла моя жена и другие, и как я, так и оне беспрестанно до проволоки и до привешенного прута дотыкались, затем что я хотел иметь свидетелей разных цветов огня, против которых покойный профессор Рихман со мной споривал. Внезапно гром чрезвычайно грянул в самое то время, как я руку держал у железа, и искры трещали. Все от меня прочь побежали. И жена просила, чтобы я прочь шел. Любопытство удержало меня еще две или три минуты, пока мне сказали, что щи простынут, а притом и электрическая сила почти перестала. Только я за столом просидел несколько минут, внезапно дверь отворил человек покойного Рихмана, весь в слезах и в страхе запыхавшись... Он чуть выговорил: «Профессора громом зашибло»... Приехав увидел, что он лежит бездыханен...
Мне и минувшая в близости моя смерть, и его бледное тело, и бывшее с ним наше согласие и дружба, и плач его жены, детей и дому столь были чувствительны, что я великому множеству сошедшегося народа не мог ни на что дать слова или ответа, смотря на того лице, с которым я за час сидел в Конференции и рассуждал о нашем будущем публичном акте. Первый удар от привешенной линей с ниткой пришел ему в голову, где красно-вишневое пятно видно на лбу, а вышла из него громовая электрическая сила из ног в доски. Ноги и пальцы сини, и башмак разодран, а не прожжен. Мы старались движение крови в нем возобновить, затем что он еще был тепл, однако голова его повреждена, и больше нет надежды. Итак, он плачевным опытом уверил, что электрическую громовую силу отвратить можно, однако на шест с железом, который должен стоять на пустом месте, в которое бы гром бил сколько хочет. Между тем умер г. Рихман прекрасною смертию, исполняя по своей профессии должность. Память его никогда не умолкнет». Понимая, что гибель Рихмана может вызвать нежелательные последствия, Ломоносов в конце письма просил Шувалова, имевшего большой вес при дворе, «чтобы сей случай не был протолкован противу приращения наук, всепокорнейше прошу миловать науки».
Как и предполагал Ломоносов, смерть Рнхмана повергла многих в академии в шоковое состояние, вызвала всевозможные толки и нелепейшие слухи. Служители культа заговорили о «каре божей», о «божьем промысле» и о «божественном возмездии». Реакционеры от науки настаивали на опасности опытов и требовали прекращения «ненужных» испытаний. Президент Академии наук К.Г. Разумовский под нажимом многих колеблющихся, сомневающихся, испуганных отменил назначенное на 5 сентября публичное выступление Ломоносова, посвященное электрическим явлениям в атмосфере.
Ученый со всей смелостью и страстностью вступил в бой с косностью и невежеством. Он доказывал необходимость и важность опытов по электричеству, говорил, что путь в незнаемое всегда связан с риском и опасностью, объяснял смерть Рихмана реальными, а не сверхъестественными причинами. Он спорил, убеждал, доказывал, требовал и добился изменения позиции президента Разумовского, который назначил сообщение ученого на 26 ноября, мотивируя свое решение тем, «дабы господин Ломоносов с новыми своими изобретениями между учеными в Европе людьми не опоздал и через то труд бы его в учиненных до сего времени электрических опытах не пропал».
В назначенный день состоялось публичное выступление М.В. Ломоносова, на котором он прочитал «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих».
Вначале он высказал уверенность в том, что случившееся трагическое событие не испугает ученых и не остановит прогрессивное развитие науки. «Людей, которые бедственными трудами или паче исполинскою смелостию тайны естественные испытать тщатся, не надлежит почитать предерзкими, но мужественными и великодушными, ниже оставлять исследования натуры, хотя они скоропостижным роком живота лишились. Не устрашил ученых людей Плиний, в горячем пепле огнедышащего Везувия погребенный... Не думаю, чтобы внезапным поражением нашего Рихмана натуру испытующие умы устрашились и электрической силы в воздухе законы изведывать перестали; но паче уповаю, что все свое рачение на то положат, с пристойной осторожностию, дабы открылось, коим образом здравие человеческое от оных смертоносных ударов могло быть покрыто».
Ломоносов объяснял возникновение атмосферного электричества трением воздушных слоев друг о друга при перемещении холодных масс воздуха вниз, а теплых – вверх. Это была первая научная гипотеза, объясняющая электризацию атмосферы. Сейчас среди «генераторов» атмосферного электричества, помимо облаков и осадков, называют также пылевые бури, извержения вулканов, метели, разбрызгивание воды водопадами, морским прибоем и т.п. Так как воздух включает в себя твердые частицы, то электризация его поэтому усиливается, считал ученый. Он правильно предположил, что электрический заряд облака равномерно распределен между всеми составляющими его капельками воды. Ломоносов на основе многих наблюдений и измерений доказал тождество молнии и электрической искры и высказал свое твердое убеждение в электрической природе северных сияний.
Отстаивая право ученого заниматься исследованием природы, думать о способах защиты от причиняемых ею бед и отвечая своим горе-критикам, он говорил: «Истолковав сии явления, уповаю, что по возможности удовольствовал громовою теорией любопытство ваше; того ради к той части обращаюсь, в которой покушусь искать удобных способов к избавлению от смертоносных громовых ударов. Сим предприятием не уповаю, слушатели, чтобы в вас негодование или боязнь некоторая родилась. Ибо вы ведаете, что бог дал и диким зверям чувство и силу к своему защищению, человеку сверх того прозорливое рассуждение к предвидению и отвращению всего того, что жизнь его вредить может. Ни одни молнии из недра преизобилующия натуры на оную устремляются, но и многие иные; поветрия, наводнения, трясения земли, бури, которые не меньше нас повреждают, не меньше устрашают. И когда лекарствами от моровой язвы, плотинами от наводнений, крепкими основаниями от трясения земли и от бурь обороняемся и притом не думаем, якобы мы предерзостным усилованием гневу божию противились, того ради какую можем мы видеть причину, которая бы нам избавляться от громовых ударов запрещала?»
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
