79476 (640371), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Павел Корчагин, герой романа Н. Островского “Как зака­лялась сталь”, выразительно говорит о том, чем дорог “Овод” пролетарским революционерам, для которых роман Войнич был одной из любимейших книг. “Отброшен только ненужный тра­гизм мучительной операции с испытанием своей воли. Но я за основное в “Оводе” — за его мужество, за безграничную вы­носливость, за этот тип человека, умеющего переносить страда­ния, не показывая их всем и каждому. Я за этот образ револю­ционера, для которого личное ничто в сравнении с общим”.

В одном лагере с Оводом оказываются лишь истинные пат­риоты, те, кому судьбы Италии дороже личных удобств и карье­ры. Такова англичанка Джемма, сильная, волевая женщина, внешне сдержанная, но по существу глубокая и страстная на­тура. Её образ как бы дополняет образ Овода: столь же безза­ветно преданная делу революции, она в отличие от него не воз­лагает надежд на заговорщические тайные организации и не делает ставку лишь на убийство отдельных лиц. Она смотрит на вещи шире и не считает терроризм верным путем. Поддер­живая Овода, она в то же время открыто выражает своё несо­гласие с его методами борьбы.

К истинным патриотам принадлежит и Мартини. Он любит Джемму и неприязненно относится к Оводу, но никогда не ставит своих личных симпатий и антипатий выше обществен­ного долга. Героизм для этих людей — обычное, естественное дело.

Революционная непримиримость Овода и его товарищей, их мужество и неуклонная последовательность в осуществлении своих планов прекрасно оттеняются образами итальянских обще­ственных деятелей либерального толка, лишь играющих в оппозицию. Изображая сцену в салоне Грассини, где происходит спор между либералами и демократами-мадзинистами, Войнич показывает, что большинство спорящих придает решающее зна­чение слову, а не действию.

Писательница высмеивает хозяйку салона, синьору Грассини, которая кокетничает “патриотическими” фразами и стре­мится во что бы то ни стало заполучить в свой салон очередную модную “знаменитость”.

Роман “Овод” — одно из сильнейших в мировой литературе антицерковных атеистических произведений. Прослеживая путь становления революционера, превращение Артура Бёртона в Овода, Войнич с большой художественной убедительностью показывает губительную роль религии.

Первоначально преданность национально-освободительной борьбе сочетается в Артуре с религиозной экзальтацией (ему представляется, что сам господь беседовал с ним, дабы укрепить его в мысли, что освобождение Италии — это его жизненное предназначение). Он лелеет наивную веру, что религия и дело, которому он отныне посвятил свою жизнь, вполне совместимы. Под влиянием своего наставника Монтанелли, он утверждает, что Италии нужна не ненависть, а любовь. “Он страстно вслу­шивался в проповеди падре,— пишет автор,— стараясь уло­вить в них следы внутреннего сродства с республиканским идеа­лом; усиленно изучал евангелие и наслаждался демократиче­ским духом христианства, каким оно было проникнуто в пер­вые времена”.

Войнич доказывает, что пути революции и религии несов­местимы и что церковное вероучение — будь то протестантизм (который исповедуют родственники Артура) или католицизм (которого придерживаются кардинал Монтанелли и священник Карди) — калечит духовный облик человека.

Характерно, что “добропорядочные” буржуа Бёртоны, гор­дящиеся своей веротерпимостью, медленно сживают со света кроткую, богобоязненную мать Артура своими постоянными напоминаниями о её “греховном” прошлом и доводят Артура до отчаяния своим эгоизмом и черствостью. Но не лучше и като­лики. В лице священника Карди, который разыгрывает роль просвещённого либерала, сочувствующего вольнолюбивым стремлениям молодежи, чтобы затем передать в руки полиции полученные им на исповеди от доверившегося ему Артура све­дения о деятелях “Молодой Италии”, Войнич разоблачает про­вокаторскую деятельность церкви — прислужницы самых реак­ционных политических сил.

Всей логикой развития образов — в первую очередь кар­динала Монтанелли, как и через историю его отношений с Артуром (Оводом) Войнич доказывает, что религия вредна и бесчело­вечна не только в тех случаях, когда её сознательно исполь­зуют в своих целях бесчестные эгоисты, но и тогда, когда её про­поведуют прекраснодушные альтруисты, убежденные, что они творят добро. Больше того, нередко религия становится еще бо­лее опасным оружием в руках хороших людей, ибо их личный авторитет внешне облагораживает несправедливое дело. “Если монсиньор Монтанелли сам и не подлец, то он орудие в ру­ках подлецов”,— с горечью говорит Овод о своем отце, ко­торого он научился презирать, хотя втайне и продолжает любить.

Артур превратился в атеиста, убедившись в лживости цер­ковников. Его доверие к церкви подорвано не столько веролом­ством Карди, сколько многолетним обманом Монтанелли, ко­торый не имел мужества признаться, что он отец Артура.

Писательница очень тонко показывает, как добрый и бла­городный по натуре кардинал не только сам оказывается жерт­вой ложных религиозных идей, но и подчиняет их власти других.

Во время одной из опаснейших операций, связанных с до­ставкой оружия для повстанцев, Овод попадается в ловушку, расставленную полицией. Он может спастись, но его губит гу­маннейший Монтанелли, который бросается между сражающи­мися и призывая всех бросить оружие, становится прямо под дуло пистолета Овода. Думая сделать доброе дело, Монтанелли фактически помогает врагам Овода: его хватают, воспользо­вавшись тем, что он не стал стрелять в безоружного.

Приверженность к церкви превращает лучшие человеческие порывы в их противоположность. Вмешательство Монтанелли, который стремится облегчить участь узника, кладет конец фи­зическим мукам Овода; но это вмешательство для него ста­новится источником еще более жестокой духовной пытки. Кар­динал предлагает ему самому решить вопрос о своей судьбе: должен ли Монтанелли дать согласие на военный суд над Оводом или же, не дав согласия, принять на себя моральную ответственность за возможность смут и кровопролития в случае попытки сторонников Овода освободить его из крепости.

В саркастическом ответе Овода слышится скрытая горечь. Только церковникам, говорит он, доступна подобная изощрен­ная жестокость. “Не будете ли вы добры подписать свой собствен­ный смертный приговор — обнажает Овод мысль Монтанелли.— Я обладаю слишком нежным сердцем, чтобы сделать это”.

Овод глубоко любит Монтанелли как человека и тщетно пы­тается вырвать его из мертвящих оков религиозных догм. Но он сознает, что между ними непроходимая пропасть, и реши­тельно отвергает предложенный ему компромисс.

Роман — хотя и кончается гибелью Овода — оптимистичен по своему характеру. Символический смысл приобретает сцена расстрела Овода, оказавшегося перед лицом смерти сильнее своих палачей. А письмо к Джемме, написанное в ночь перед казнью, он заканчивает словами поэта-романтика Вильяма Блейка:

Живу ли я, Умру ли я -

Я мошка все ж

Счастливая.

Появившийся в русском переводе спустя три месяца после опубликования в Лондоне, роман “Овод” прочно завоевал сердце передового русского читателя. Вдохновленный в немалой мере российским революционным опытом, роман этот стал в свою очередь любимой книгой русской передовой общественности. Русская пресса с восхищением отзывалась о жизнеутверждаю­щем тоне “Овода”.

Особую популярность приобретает “Овод” в России в годы революционного подъема 1905 года. “В молодых кружках много говорилось о нём и по поводу него, им зачитывались с увлече­нием”, — писал рецензент марксистского журнала “Правда” в 1905 году.

“Джек Реймонд”

Последующие произведения Войнич по своей художествен­ной силе уступают “Оводу”, но и в них она остаётся верной свое­му направлению.

В романе “Джек Реймонд” (Jack Raymond, 1901) Войнич продолжает изобличение религии. Неугомонный, озорной мальчишка Джек под влиянием воспитания своего дяди-вика­рия, который хочет побоями вытравить из него “дурную наслед­ственность” (Джек — сын актрисы, по убеждению викария,— беспутной женщины), становится скрытным, замкнутым, мсти­тельным.

Садист-викарий, едва не забивший до смерти Джека,— раб догматов церкви. Этот чёрствый, педантичный человек всегда поступает так, как ему подсказывает сознание религиозного долга. Он калечит физически и духовно Джека, он выгоняет из дома “запятнавшую свое имя” сестру Джека — Молли.

Единственным человеком, кто впервые пожалел “отпетого” мальчишку, поверил в его искренность и увидел в нем отзывчи­вую ко всему доброму и красивому натуру, была Елена, вдова политического ссыльного, поляка, которого царское правитель­ство сгноило в Сибири.

Лишь этой женщине, которой довелось воочию увидеть в си­бирской ссылке “обнаженные раны человечества”, удалось по­нять мальчика, заменить ему мать.

Войнич утверждает право женщины на самостоятельный путь в жизни, рисуя образы Молли, которая отказывается под­чиниться тирании викария, преследующего её за “греховную” связь, и особенно Елены, соединившей свою жизнь с человеком, которому постоянно угрожала опасность ссылки и казни.

“Оливия Летэм”

Героический образ женщины занимает центральное место в романе “Оливия Летэм” (Olive Latham, 1904), имеющем, до некоторой степени, автобиографический характер.

В центре романа — умная волевая девушка, смущающая родных и близких независимостью своих суждений и поступков. Она, дочь директора банка, долгое время работает простой си­делкой в одной из лондонских больниц, решительно отвергая попытки матери уговорить её отказаться от выбранного ею пути.

Узнав, что жизни любимого ею человека — народовольца Владимира Дамарова грозит опасность, Оливия принимает ре­шение ехать в Россию, в Петербург.

В книге Войнич выделяются образы двух революционеров— русского Дамарова и его друга, поляка Кароля Славянского. Особенным мужеством, выдержкой, целеустремленностью от­личается Славинский. Его не сломили годы каторги в Сибири; несмотря на то, что за ним установлен надзор полиции, он про­должает свою деятельность по сплочению борцов против само­державия. Хотя с детства его воспитывали в духе ненависти к русским, он приходит к убеждению, что и русские, и поляки имеют одного врага — царизм, и выступает поборником братства и единения славян.

Иными путями пришел к революционной деятельности Вла­димир Дамаров. Дворянин по происхождению, скульптор по призванию, Владимир как бы олицетворяет “больную совесть” русской интеллигенции, которая страдает, видя муки и беспра­вие родного народа.

Ненависть мужественных борцов за свободу к самодержавию, как показывает автор, глубоко обоснована. Войнич рисует правдивую картину вопиющей нищеты и запустения русской деревни.

Писательница обнаруживает хорошее знание жизни и быта России, русского языка. Перед читателем проходят помещики, крестьяне, сатирически обрисованные образы жандармов и правительственных чиновников. Детально, подчас с натурали­стическими подробностями изображает она темноту и невеже­ство крестьян, вырождение помещиков.

В речах и поступках Владимира, Кароля и их товарищей проявляются настроения подвижничества, жертвенности, ощу­щение своей изолированности в борьбе. Они не сомневаются в том, что погибнут. “Мы не были достаточно сильны, а страна — подготовлена к революционному перевороту”,— говорит Вла­димир. То же говорит и Кароль, признавая, что перед лицом великого дела их маленькие жизни не имеют цены.

Большим усилием воли Кароль Славинский подавляет за­родившееся в нем чувство к Оливии, так как не хочет, чтобы она связала свою жизнь с тяжело больным человеком, обреченным стать калекой. По мнению Кароля, революционер должен от­казаться от личного счастья.

Эти настроения реалистически обоснованы писательницей. Народовольцы очень далеки от народа, они одиноки. В уста крестьян Войнич вкладывает насмешливую оценку деятель­ности таких людей, как Владимир: “Барские затеи!”. Это опре­деление одинаково относится и к занятиям Владимиром скульп­турой, и к его революционной деятельности. Вряд ли можно сомневаться, что влияние идей Степняка-Кравчинского в 90-х го­дах, т. е. в ту пору, когда он подверг пересмотру некоторые положения программы народников, сказалось в реалистиче­ском понимании писательницей слабостей народнической по­зиции.

Тем не менее роман Войнич проникнут уверенностью в том, что темные силы реакции будут рано или поздно сломлены. Владимир, признавшийся Оливии, что он и его товарищи по­терпели неудачу и обречены на гибель (позже он действительно погибает в царских застенках), убежден в том, что “те люди, которые придут после нас, победят”.

“Прерванная дружба”

В романе “Прерванная дружба” (An Interrupted Friendship, 1910) Войнич снова возвращается к образу Овода, который выведен здесь под именем Ривареса. Он становится переводчи­ком южноамериканской географической экспедиции Дюпрэ. Читатель лишь по некоторым намекам и упоминаниям (в этом романе и в “Оводе”) может восстановить в общих чертах исто­рию жизни героя, после того как тот покинул родину. Овод прошёл через нечеловеческие страдания, голод, зверские по­бои и издевательства. Но он вынес всё, и ненависть к насилию и несправедливости укрепила в нем стремление к активному протесту. Как выясняется, он принимал участие в боях за Аргентинскую республику против диктатуры Росаса. После разгрома восстания он бежал из плена и вынужден был скры­ваться, терпя большие лишения.

После успешного завершения экспедиции Овод, поселив­шись в Париже, имеет возможность сделать блестящую карьеру журналиста. Но он вновь отзывается на призыв к освободи­тельной борьбе и принимает участие в подготавливающемся вос­стании в Болонье. Риварес, рискуя жизнью, идет туда, куда ему велит идти долг.

Характеристики

Список файлов сочинения