74755-1 (639824), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Но, по словам самого автора, под «тульским мастером» действительно подразумевается русский народ. Однако в произведении левша сметлив, переимчив, даже искусен, но «он расчёт силы не знает, потому что в науках не зашёлся и вместо четырёх правил сложения из арифметики всё бредёт ещё по псалтырю да по полусоннику. Он видит, как в Англии тому, кто трудится, — все абсолютные обстоятельства в жизни лучше открыты, но сам всё-таки стремится к родине и всё хочет два слова сказать государю о том, что не так делается, как надо, но это левше не удаётся, потому что его на парат роняют». В этом всё дело.
Художественная задача, которую решал писатель, представляла собой исследование того же феномена, который привлекал и Толстого в «Войне и мире» и что он сам сформулировал в одном из черновых набросков предисловия к роману: "Кто не испытывал того скрытого, но неприятного чувства застенчивости и недоверия при чтении патриотических сочинений о 12-м годе. Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, тот характер этот должен был выразиться ещё ярче в эпоху неудач и поражений". Итак, "сущность характера русского народа" — вот истинный предмет художественного исследования Лескова, причём проявляется эта сущность в «Левше» не непосредственно, но в своей "эпической" реакции на события далёкой и близкой истории. Стоит, наверное, заметить, что даже временные рамки обоих произведений близки: у Лескова 12-й год — фактически отправная точка, начало повествования, у Толстого — кульминация; у Толстого 50-е годы — гипотетический финал, у Лескова — подлинный. Так у двух разных художников обнаруживается общность подхода к изучению исторической судьбы России и сходство художественных интересов.
Пути-дороги "Очарованного странника"
По яркости и этической широте повествования "Очарованный странник" относится к лучшим повестям Лескова.
Рассматривая повесть в контексте предшествовавших ей произведений, нетрудно найти в них те зерна, из которых и прорастают художественные идеи "Очарованного странника".
"...Тяжело ему ношу, сонную дрему весть, когда в нем одна тысяча жизней горит", - говорит в романе-хронике Лескова "Соборяне" протопоп Савелий Туберозов о своем друге, богатыре Ахилле Десницыне, как бы по недоразумению носящему дьяконскую рясу. Возможности, заложенные в натуре Ахилла, безграничны.
Но победить "сонную дрему", избавиться от ее пут и прожить отпущенную природой "тысячу жизней" удается уже "очарованному страннику" Ивану Северьянычу Флягину. Внешнее и внутреннее сходство этих героев очевидно: Флягин - это Ахилла, отправившийся из замкнутого мирка старгородской жизни в бескрайний и нескончаемый путь.
В новой повести жизнь героя представляет собой цепь приключений, столь разнообразных, что каждое из них, являясь эпизодом одной жизни, в то же время может составить целую жизнь. Форейтор графа К., беглый крепостной, нянька грудного ребенка, татарский пленник, конэсер у князя-ремонтера, солдат, георгиевский кавалер - офицер в отставке, "справщик" в адресном столе, актер в балагане, и, наконец, инок в монастыре - и все это на протяжении одной жизни, еще не завершившейся.
Само имя у героя оказывается непостоянным: "Голован" - прозвище в детстве и юности; "Иван" - так зовут его татары; под чужим именем Петра Сердюкова служит он на Кавказе. И, наконец, ставши иноком зовется "отец Измаил", тем не менее всегда оставаясь самим собой - русским человеком Иваном Северьянычем Флягиным.
Создавая этот образ, Н.С.Лесков не забудет ничего - ни детской непосредственности Ахиллы, ни своеобразного "артистизма" и узкого "патриотизма" "воительницы", понадобятся ему и "выходы" (закон) Никиты Рачейского. Но к концу повествования незаметно слабеет впечатление от неприглядного облика героя и читатель видит поднимающуюся во весь рост гигантскую фигуру, благородного в поступках и бесстрашного перед лицом смерти. Впервые у писателя личность так многогранна, так свободна, так отпущена на свою волю.
Безгранично рассматривается художественное пространство повести, и мотив дороги, возникающий в "Соборянах" и "Запечатленном ангеле": становится теперь ведущим. Корела, Орловщина, Подмосковье, Карачев, Николаев, Пенза, Астрахань, Каспий, Курск, Кавказ, Петербург. Соловецкие острова - такова "география" повести, определившаяся путями-дорогами Ивана Северьяныча Флягина. В самом странничестве лесковского героя есть глубочайший смысл; именно на дорогах жизни вступает "очарованный странник" в контакт с другими людьми, нечаянные эти встречи ставят героя перед проблемами, о самом существовании которых он прежде и не подозревал.
В обрамлении к рассказу Флягина возникает ситуация, знакомая по "Запечатленному ангелу" ситуация случайного объединения людей (ситуация, которая станет господствующей в "Очарованном страннике"): "Мы плыли по Ладожскому озеру от острова Коневца к Валааму и на пути зашли по корабельной подробности в пристань к Кореле". Героем повести, ее настоящим центром становится один из пассажиров, неожиданно вступивший в разговор. Иван Северьяныч Флягин с первого взгляда поражает своей оригинальностью: "Это был человек огромного роста, со смуглыми открытым лицом и густыми волнистыми волосами свинцового цвета; так странно отливала его проседь... он был в полном смысле слова богатырь, и притом типический, простодушный, добрый русский богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца в прекрасной картине Верещагина и в поэме графа А.К.Толстого. Казалось, что ему бы не в рясе ходить, а сидеть бы ему на "чубаром" да ездить в лаптищах по лесу и лениво нюхать, как "смолой и земляникой пахнет темный бор". Флягина невозможно не заметить на маленьком пароходе.
История о сосланном в эти места дьячке, повесившемся от скуки, не вызывает ни у кого из слушателей ни удивления, ни сострадания, настолько она обычна. Единственное, о чем сокрушается один из пассажиров, суеверный купец, "что дьячку за самоубийство на том-то свете будет", так как за самоубийц "даже молиться никто не может". Новая точка зрения оказывается неожиданной - богатырь-черноризец утверждает, что есть такой человек, который все их положения самым легким манером очень просто может поправить". Таким человеком оказывается " попик-прегорчайший пьяница, которого чуть было не расстреляли". В рассказе Флягина "запивашка" - попик собирается наложить на себя руки, чтобы спасти семью. И этот человек оказывается истинным праведником, угодным богу: "Этакий человек всегда таковым людям, что жизни боренья не переносят, может быть полезен, ибо он уже от дерзости своего призвания не отступит и все будет за них создателю докучать и тот должен будет их простить".
За внешним комизмом рассказа скрывается проблема: кто такие самоубийцы-самоуправцы, самовольно распоряжающиеся дарованной богом жизнью, или мученики не перенесшие "борения жизни". Тема самоубийства помогает поставить вопрос о степени зависимости человеческой личности от неблагоприятных житейских положений. Не случайно она снова и снова возникает на страницах повести как сигнал общего неблагообразия, неблагополучия жизни. Трижды на разных этапах своего жизненного пути рассказчик приходит к мысли покончить с собой. Хочет наложить на себя руки, переживая странное крушение любви, красавица цыганка Груша. В лесу у монастыря удавился какой-то "жид". Каждый из этих эпизодов важен не только сам по себе, но и как частица целого - русской жизни в ее специфически национальном выражении.
Рассказ об укрощении коня как будто вовсе не связан с двумя предыдущими, но его финал - гибель укрощенного коня ("... гордая очень тварь был, поведением смирился, но характера своего, видно, не мог преодолеть") снова вызывает в памяти смерть ссыльного дьячка. И здесь и там налицо насилие над свободным от природы существом. И человек и животное, проявившие непокорство, сломлены и не могут этого перенести.
Художественная мысль о необходимости борьбы с жизнью и разных последствиях сопротивления ей не замыкается в этих трех категориях. Можно обнаружить ее следующее звено в характеристике диких коней, покупаемых для конного завода. От смирных заводских лошадей их отличают сильные характеры, "веселая фантазия". Как обратить это на пользу и потребу жизни, как примирить любовь к воле, и ненависть ко всякого рода утешениям с потребностями самой жизни, которая нуждается и в сильных характерах, и в "веселой фантазии"? "Ведь из степных дикарей которые "все это воспитание и науку вынесут... такая отборность выходит, что никогда с ними никакой заводской лошади не сравниться по ездовой добродетели". "Борения жизни" оказываются не только губительными, но и благотворными. Так читатель подготавливается к восприятию истории очарованного странника как поисков гармонии между самобытностью стихийной силой личности и требованиями самой жизни, ее законами.
С рассказа об укрощении коня начинается собственно повествование об "обширной протекшей жизненности" Флягина, и этот эпизод не случайно "вынут" из последовательной цепи событий. Это как бы своеобразный пролог к жизнеописанию героя, выполняющий, по справедливому замечанию Т.А.Чередниковой, подсказывающую функцию. Читатель узнает, что иноческий подрясник - не постоянное одеяние героя. Богатырь-черноризец, подобно фольклорному герою, обладающий талантом тонкого знатока и ценителя лошадей, посрамляет иностранца, всемирно известного укротителя. Одновременно с этим по истории с Рареем, рассказанной с добродушной откровенностью, можно заключить, что герой наивен, иногда даже несколько комичен. Уже в этом рассказе присутствует элемент фантастики, в которую свято верит герой. Он свято верит в незыблемую силу предопределения. Это вера выражает народные представления о судьбе, о доле, изменить которую человек не властен".
Иван Северьяныч Флягин живет по преимуществу не умом, а сердцем, и потому ход жизни властно увлекает его за собой, потому-то столь разнообразны обстоятельства, в которые он попадает, который проходит герой повести, - это поиски своего места среди других людей, своего призвания, постижение смысла своих жизненных усилий, но не разумом, а всей своей жизнью и своей судьбой.
Мягкость, доброта и правдивость, полное отсутствие корыстных расчетов и выглядят в меркантильный век как глупость и являются причиной многих поворотов в судьбе героя. Сам характер Флягина не вмещается в границы «частной» индивидуальности, «частного человека», являющегося центром и целью повествования в классической форме повести или романа. Исповедь героя все время вырывается за эти узкие для нее рамки и границы, ибо в характере Флягина проступает ярко и отчетливо общенациональная судьба.
Флягин – русский национальный характер, представленный Лесковым в процессе его незавершенного и неостановимого движения и развития, изображенный не только в его относительных итогах, но еще и в неразвернувшихся потенциальных возможностях. Неспособность Флягина обнять свою «обширную жизненность» свидетельствует о богатстве этих возможностей, еще не схваченных характером героя, еще не вызревших и не вошедших в итог и результат. Наблюдая становление характера Флягина в повести, все время чувствуешь, как Лесков уводит твое внимание в сторону, сбивает повествование с прямых на окольные пути. Так писатель дает нам почувствовать полноту живой жизни героя, далеко превосходящую в своих возможностях то, что в ней на сегодня оформилось, вызрело до цветка и плода.
Ключом к разгадке тайны русского национального характера является художественная одаренность, артистизм Ивана Флягина. Он воспринимает мир как поэт, в целостном и живом образе. Он не способен анализировать себя, свои поступки, ему чуждо отвлеченное теоретизирование. Ответ на вопрос о смысле человеческого бытия Флягин дает не в отвлеченной, а в художественной манере, в талантливо рассказанной истории его жизни. Как русский сказочный Иванушка, Флягин обладает мудростью сердца, а не разума, он одарен особой нравственной интуицией, которая оказывается порой «умнее» хладного рассудка и трезвого расчета. В этом смысл торжества Ивана Флягина над дрессировщиком и укротителем животных англичанином Рареем.
«Сердце – корень, а если корень свят, то и ветви святы», – говорит отец восточной церкви Исаак Сирианин. Сердце у Ивана Северьяновича золотое, корень его свят, а вот ветви предстоит еще наращивать. Русскому национальному характеру в изображении Лескова явно не хватает мысли, воли и организации. Оставаясь при интуитивно-эмоциональных истоках, он излишне «переменчив», внушаем, легковерен, склонен поддаваться эмоциональным воздействиям и влияниям.
Флягин сначала и не помышляет самовольно изменить свою участь. Пророчество засеченного монашка о неминуемых переменах в его судьбе герой всерьез не принимает. Оглядываясь на пройденный путь, Иван Северьяныч убежден, что "соблазн бродить" он получил от цыгана, спасшего его от петли. В петлю же Голован из-за наказания за отрубленный кошкин хвост, которое придумал немец-управитель: "с конюшни долой и в аглицкий сад для дорожки молотком камешки бить". Наказание это оказывается непереносимым именно потому, что Флягин отлучен от любимого дела и обречен на бессмысленную работу.
Цыган-спаситель приглашает Флягина с собой, имея на то свой расчет - кражу коней. Но Флягин "не удержится" в разбойниках не потому, что уступает цыгану в ловкости или силе, а потому, что не способен к обману, хитрости.
И в няньках, то есть в должности, с точки зрения здравого смысла, самой дурацкой, комически несообразной с полом и физическим обликом Флягина, он окажется потому, что сам рассказал нанявшему его барину, что он "сбеглый" и что паспорт у него фальшивый.
Но в нравственном развитии героя история службы в няньках приобретает сугубую важность. Флягин в этих необычных обстоятельствах делает первые шаги в освоении мира, своей и чужой души, и поступки героя только на поверхностный взгляд кажутся лишенными всякой логики и обоснования.
Оказавшийся вне традиционных связей, не имеющий возможности применить свою богатырскую силу, герой как бы попадает в сказочную ситуацию сонного царства. Служба в няньках становится одним из испытаний, которые предвещает Флягину в пророческом сне монашек ("...будешь ты много раз погибать и ни разу не погибнешь...), - испытание бездействием, физическим и душевным оцепенением. Сказка, которая одолевает Флягина, проводящего целые дни на берегу лимана с грудным ребенком и козой, и есть для богатыря тяжелая ноша "сонной дремы жизни". И "страшное мечтание", которое ему приносит теплый ветер со степи, оказывается призывом самой природы освободиться от чар сонного царства: "...вижу какие-то степи, коней и все меня будто кто-то зовет и куда-то манит: слышу, даже имя кричит: "Иван! Иван! Иди, брат Иван!" Встрепенешься, инда вздрогнешь и плюнешь: тьфу, пропасти на вас нет, чего вы меня вскликались! оглянешься кругом: тоска, коза уже отойдет далеко, бродит, травку щипет, да дитя закопано в песке сидит, а больше ничего... Ух, как скучно! пустынь, солнце да лиман, и опять заснешь, а оно, это течение с поветрием, опять в душу лезет и кричит: "Иван! пойдем, брат Иван!"
В этих снах как их продолжение вновь, уже в третий раз, возникает видение засеченного монашка. Если при первом своем появлении монашек напоминает герою о материнском обете богу и дает пророческое предсказание ("...придет твоя настоящая погибель, и ты тогда вспомнишь материно обещание за тебя и пойдешь в чернецы"), во второй раз предостерегает его и ставит перед необходимостью собственного выбора: идти в монастырь или оставаться в миру, и Флягин выбирает последнее, то в этом третьем сне монашек уже зовет его идти дальше: "Пойдем, Иван, брат, пойдем! тебе еще много надо терпеть, а потом достигнешь".
И следуя велению своего сердца, герой снова оказывается без крова и пристанища: он бежит от хозяина вместе с барыгой и ремонтером, но тот не может держать при себе беспаспортного беглеца. Поскольку Флягину идти некуда, он опять собирается было "объявится" в полицию, но случайно попадает на конскую ярмарку.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
