71959-1 (639465), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Надежды, веры и любви,

В одну молитву все слилось:

Переживи – переживи! (2, 78)

Молитвенной функцией в данном случае наделяется одно слово, значимость которого усиливается за счет финального удвоения. Стихотворение датируется 8 апреля. Дата значительная – день рождения Эрнестины Федоровны, жены поэта. Р.Ф. Брандт высказал предположение, что в этом произведении Тютчев обращается к супруге и просит для нее сил пережить его сближение с Е.А. Денисьевой [15].

Начало стихотворения вызывает ассоциации с христианским преданием об обратном. О мученицах Вере, Надежде, Любви и их матери Софии, пострадавших за веру. Метафорический пласт стихотворения таит в себе мотив «новой Софии». Жизненные победы в драматическом совмещении несовместимого: вер, любовий, – выливаются в молитвенную просьбу о преодолении жизни и примирении с реальностью.

Драматизм лирической ситуации в стихотворении передается с помощью расщепления авторского сознания, через отношение к себе как к другому [16]. То, что является «нормой» для авторского я («веры и любви»), для авторского ты нуждается в молитвенном преодолении. Установка на самообращение трансформирует религиозную форму.

В сферу молитвенного события в стихотворении входит одно только побуждение «переживи». Эстетическая установка полностью подчиняет себе религиозную концепцию молитвенного слова. Весь жизненный опыт сливается в молитвенном проникновении в область слова-состояния. Пере-живи – это преодоление жизни в ее пограничном слиянии со смертью, мучительное ее продолжение в новом измерении после пережитых утрат и тяжких испытаний. Глубоко интимное философское осмысление семантического взаимовлияния приставочной и корневой морфем слова создают фон осмысления его сущности. Для выявления онтологической природы молитвенного осмысления бытийности СЛОВА необходим краткий экскурс в авторскую трактовку этого явления.

Состояние преодоления непреодолимого, очевидно, впервые наиболее остро постигло поэта после смерти жены. К этому времени (октябрь 1838 г.) относится его признание В.А. Жуковскому: «Есть ужасные годины в существовании человеческом... Пережить все, чем мы жили – жили в продолжение целых двенадцати лет... Что обыкновеннее этой судьбы – и что ужаснее? Все пережить и все-таки жить. Есть слова, которые мы всю нашу жизнь употребляем, не понимая... вдруг поймем... и в одном слове, как в провале, как в пропасти, все обрушится». И далее: «Не вы ли сказали где-то: в жизни много прекрасного и кроме счастия. В этом слове есть целая религия, целое откровение» (выделено Тютчевым (4, 113)). Попытка вербализовать боль произошедшего придает напряжение каждому слову. Жить и пере-жить впервые осознаны Тютчевым как явления абсолютно разного масштаба, в глаголе «пережить» уже заключается боль утраты родного человека.

Романтизм создает условия для онтологического осмысления слова как микромодели мироздания. Для Тютчева глагол переживи в определенный момент становится отражением жизненного состояния, с которым невозможно примириться, но которое присутствует как некая данность, неизбежность. Жизнь в ее пограничном осмыслении превращается в источник поэтической рефлексии. В 1850 г. это передается следующим образом:

Живя, умей все пережить:

Печаль, и радость, и тревогу –

Чего желать? О чем тужить?

День пережит – и слава Богу! (2, 18)

Магнетическое притяжение бытийности слова набирает новую силу после сильнейшего потрясения, пережитого Тютчевым со смертью Е.А. Денисьевой. Восприятие слова как отражения состояния духовного надлома вновь входит в сферу поэтической философии Тютчева. «Весь день она лежала в забытьи...» – одно из самых драматичных стихотворений. Угасание жизненных сил возлюбленной на фоне неиссякаемой энергии мира, веселья летних звуков, – одновременно переживаемые лирическим героем антиномии вводят в стихотворение мотив «живого трупа»: «Я был при ней, убитый, но живой...» Вновь появляется глагол пережить, буквально прочитываемый как преодоление смерти близкого человека, когда в одно жизненное событие входит конечность другой жизни:

Любила ты, и так, как ты, любить –

Нет, никому еще не удавалось –

О Господи!.. и это пережить...

И сердце на клочки не разорвалось...

(Выделено в первоисточнике (2, 129))

Онтология жизненной сферы с конца 1830-х гг. аккумулирует в себе два полярных состояния: жить и пережить. За первым – восприятие полноты и целостности бытия, за вторым – надлом и катастрофичность мира. С наибольшей силой этот контраст обнажается в стихотворении 1866 г. «Графине А.Д. Блудовой», где глагол пережить наполняется окказиональным смыслом, притупляющим семантику корневой части слова: «То, что нам с каждым днем яснее, // Что пережить – не значит жить» (выделено Тютчевым (2, 154)).

Вернемся к стихотворению 1856 г. Неожиданный и в какой-то степени неоправданный поэтический вариант молитвы, воплощенный в одном слове «переживи», оказывается актуальным для художественной философии Тютчева. Само по себе это слово не обладает молитвенной идеей. Она актуализируется только в поэтическом и эпистолярном контекстах. Одно слово концентрирует в себе авторскую мифологему жизненного состояния в своем пограничном варианте. За молитвенным побуждением здесь проступает молитвенное напряжение, духовная концентрация сил в поисках опоры жизненного существования. Авторски маркированный глагол пережить часто выделяется Тютчевым как в письмах, так и в стихотворных произведениях. Весь жизненный опыт в своем переосмысленном виде предстает в этой словесной модели побуждения к дальнейшей возможности жизни.

Еще одним авторским вариантом сакрального жизнеосмысления станет искупительная молитва о страдании. Речь пойдет о стихотворении «Есть и в моем страдальческом застое…» В истории публикации этого текста обнаруживается упорное неприятие молитвенного финала. В усеченном виде оно предстало уже при первой публикации (И. Аксаков «Биография Ф.И. Тютчева»), а в материалах Р. Брандта молитвенные строки названы «добавочными», которые «ценны, как биографическое указание; однако художественность от их упущения только выигрывает» [17].

Однако именно финальный прорыв в сакральную сферу придает стихотворению онтологический масштаб. Источник молитвенной рефлексии – острое переживание тяжелейшего жизненного момента, связанного с переживаниями смерти Денисьевой. Начало стихотворения – фиксация эмоционального надрыва, показанная сквозь призму временной конкретики: «Часы и дни ужаснее других» (2, 137). У Тютчева опрокидывается объективное восприятие времени. Минувшее, настоящее и будущее обретают не горизонтальную линейную направленность, а принимают форму вертикали: минувшее – как труп, лежит под землей, а над ним – бездушный мир «действительности ясной». Субъективное восприятие времени очерчивает направленность лирической медитации, воплощенной в молитвенной вертикали обращения к Богу. Молитва о жгучем страдании, способном рассеять мертвенность души, представлена как единственно возможный эмоциональный всплеск.

О, Господи, дай жгучего страданья

И мертвенность души моей рассей –

Ты взял ее, но муку вспоминанья,

Живую муку мне оставь по ней, –

(курсив в первоисточнике (2, 137))

Через молитвенное слово лирический герой вступает в область духовного провидения той, которая умела «Страдать, молиться, верить и любить». Он словно соприкасается с каждым из этих состояний, творя молитву Господу о страдании, в которой воскресает образ возлюбленной. Ретроспекция и молитвенная перспектива сфокусированы в единственном образе, упорно возникающем в воспоминании «о ней».

Исследуя специфические особенности молитвенной архитектоники, особую роль в воссоздании духовной медитативной атмосферы мы отводим онтологии сакрального имени, которое концентрирует в себе ценностные аспекты миропорядка [18]. Обращение к Господу – это завязка молитвенного события. Молитвенное проникновение в иносферу в произведении «Есть и в моем страдальческом застое...» получает дополнительное контекстуальное осмысление, потому что потусторонний мир – прибежище умершей возлюбленной. Так в стихотворении Тютчева появляется еще одна сакральная именная сфера, онтологическим дублетом которой становится местоимение она. Рефренная анафора «По ней, по ней...» и авторски маркированное местоимение ее актуализируют эту сторону молитвенного поступка. Онтология ее присутствия в воспоминаниях молящегося равнозначна онтологии присутствия Господа в мире.

Следующим этапом осмысления молитвенной проблематики стала молитва старца. Тютчевские рассуждения в переписке и поэзии о реальности неизбежной смерти аккумулирует 1866 год. Причинами тому были смерть матери, скончавшейся 14 мая этого года, переживания смерти Денисьевой и ее детей. На волне раздумий о трагическом несовпадении космических законов бытия с жизненным циклом отдельной личности создается стихотворение «Когда дряхлеющие силы...» Это – рефлексия стареющего человека по поводу «изменяющей жизни».

Динамика молитвенных просьб вопреки стремлению к самоуспокоению раскрывает процесс постепенного сокрытия внешних, вербальных («малодушных укоризн», «клеветы»), и внутренних, невербальных («чувства затаенной злости», «желчи горького сознанья»), проявлений недовольства изменяющимся миром. Многочисленные синтаксические повторы, развивающие тему спасения не в религиозном, а в реально-бытовом плане, словно имитируют эффект старческого бормотания, задорной сварливости. Диалогическое расщепление сознания, спровоцированное формой просительной молитвы, обнажает болезненное переживание пороговой ситуации:

Когда дряхлеющие силы,

Нам начинают изменять

И мы должны, как старожилы

Пришельцам новым место дать, –

Прости тогда, нас, добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь… (2, 162)

Стихотворение использует элементы молитвенной архитектоники: здесь есть обращение к особого рода сакральному источнику («гению») и просьбы, имеющие охранительный смысл. Однако наполнение этой формы просительного слова имеет чисто эстетический характер. Обращение к «доброму гению» с просьбами о спасении, регламентирующими поведение человека на склоне жизни, становится той поэтической условностью, которая в отстраненном видении собственной беспомощности перед неизбежностью помогает найти возможность примирения с самим собой и миром. Эта условность тем более ощутима, что Тютчев использует ту лирическую схему, по канве которой были сотканы первые романтические излияния Музам, Гениям, Фебу и т.д. Но в начале века эти поэтические медитации носили юношески озорной характер первых романтиков, молитвенные излияния стареющего поэта к устаревшему кумиру – прибавляет стихотворению долю горькой иронии.

* * *

Специфика освещения молитвенной проблематики в творчестве Ф.И. Тютчева связана с осознанием поэтом катастрофичного состояния мира, находящегося на грани духовного растления или на грани разрушения личного бытия. Молитва, как искупительное действо, признается единственным событием, способным приобщить человека к мировой гармонии. С одной стороны, атеистические тенденции современного мира порождают грандиозную проблему целесообразности богообщения в творении, лишенном творца, но с другой, – именно вера и ее проявленность в молитве противостоит антихристанским революционным тенденциям.

Наделение сакрального слова искупительными функциями влияет на характер стихотворных молитв. В поэзии Тютчева молитвенный сюжет-архетип в большинстве случаев предстает в сжатом, концентрированном виде. Он является отправной точкой для воссоздания макродиалога. Концентрация молитвенной модели обращения к высшему божественному началу даже в пределах одного стиха становится мгновенной отсылкой к припоминанию известного, что организует горизонты читательского восприятия словесного события. Ни в одном из проанализированных нами стихотворений молитвенная диалектика не стала основой единого сюжета. Лирическая мысль у Тютчева стремится ускользнуть от сакральной вертикали, от привязанности к сакральному источнику и воссоздать свой мир, со своими земными ценностями, жизненными фрагментами. Однако именно онтологическая природа молитвенного слова придает этим рассуждениям бытийный смысл. Архитектонические фрагменты молитвенного сюжета, даже в своем концентрированном виде, организуют горизонты молитвенной макромодели мира и ее охранной природы.

Список литературы

[1] См. комментарий Г.И. Чулкова в издании: Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. М., 1994. Т.2. С. 502–503.

[2] Вопрос о датировке стихотворения не решен однозначно. Г.И. Чулков относит его к 1873 г., времени предсмертной болезни: Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений… Т.2. С. 500; К.В. Пигарев – к 1872 г.: Тютчев Ф.И. Лирика: В 2-х тт. М., 1966. Т. 2. С. 336.

[3] Тютчев Ф.И. Полное собрание сочинений и письма: В 6-ти тт. М., 2002 – 2004. Т. 2. С. 239. В дальнейшем тексты Тютчева цитируются по этому изданию с указанием в скобках тома и страницы.

[4] Розадеева М.А. Евхаристическое богословие Ф.И. Тютчева // Религиозные и мифологические тенденции в русской литературе XIX в. М., 1997. С. 88–97.

[5] Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 38–51.

[6] Касаткина В.Н. Поэтическое мировоззрение Ф.И. Тютчева. Саратов, 1969. С. 84.

[7] Ср.: Вересов Д.А. Концепция евангельского слова в поэтике Ф.И. Тютчева (постановка темы) // Евангельский текст в русской литературе XVIII-XX веков. Петрозаводск, 1998. С. 254–268.

[8] Подробнее в нашей работе: «Молитва» в русской лирике XIX века // Русская стихотворная «молитва» XIX века. Антология. Томск, 2000. С. 7–56.

[9] Название появилось только в 1854 г. при публикации в «Рауте», первая публикация – 1829 г., вместе со стихотворением «Видение»: Гаврилов А.К. «Видение» Ф.И. Тютчева: История жанрового переосмысления // Жанр и композиция литературного произведения: Историко-литератур. и теоретич. исследования. Петрозаводск, 1989. С. 41–56.

[10] Шеремет В.И. Турция и Андрианопольский мир 1829 г. Из истории Восточного вопроса. М., 1975. О тютчевском осмыслении «Восточного вопроса» см.: Котельников В.А. Восточный вопрос в русской политике и литературе // Русская литература. 2004, № 2. С. 17–19.

[11] См.: Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1989. Т.1. С. 103–105.

[12] Молитва как «орудие веры» – частотный образ в святоотеческой традиции. См.: Иоанн Лествичник. Лествица, возводящая на небо. М., 1997. С. 277.

Характеристики

Список файлов сочинения