70585-1 (639382), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Посещение Куролесовым Степана Михайловича соответствует “разведке антагониста” (термин В.Я. Проппа). Степан Михайлович, в соответствии с ролью старшего, угадывает намерения Куролесова и принимает его неучтиво: “покосился на гостя неласково” (63). Эта часть текста представляет собой несколько затянутую завязку действия.
В сказке действие начинается, собственно, с того момента, когда хозяин уезжает за пределы своего пространства, и младшие нарушают запрет. После чего происходит какая-либо беда – “вредительство антагониста”. В отрывке сказано, что Степан Михайлович уехал “куда-то далеко и надолго” (64) (отметим характерную для сказки пространственную и временную неопределенность). “Смысл отлучки состоит в том, что разлучаются старшие и младшие, сильные и беззащитные... этим подготавливается почва для беды” [11]. Степан Михайлович отлучается, устанавливая запрет: “пригрозив строго-настрого своей супруге, чтоб берегла Парашу как зеницу ока и никуда от дома не отпускала” (64). Запрет нарушается, когда в действие вступают злые силы – антагонист (Куролесов) и его помощники (старуха Бактеева и дочери Степана Михайловича). Нарушением запрета вызывается начальная беда: Куролесов обманом женится на Прасковье Ивановне. Данный эпизод можно соотнести с вредительством антагониста. По сути, это соответствует похищению невесты, являющейся, по мнению В.Я. Проппа, “наиболее часто встречающейся формой беды” [12]. Причем, события с точки зрения героев, а так же с точки зрения повествователя толкуются как не лишенные элемента злого волшебства. Выйдя за пределы безопасного пространства, оказавшись на территории действия злых сил антагониста, все попадают под его влияние, оказываются словно околдованными. “Арина Васильевна воротилась совершенно обвороженная ласковыми речами Михайла Максимовича и разными подарками” (67). Степану Михайловичу принадлежат слова: “разбойник приворотил вас нечистой силой” (68).
Сам повествователь употребляет такие слова, как “обворожил”, “очаровал”. После свадьбы, то есть, когда вредительство антагониста уже произошло, после возвращения домой (в свое пространство), волшебство словно прекращается (“у всех словно пелена спала с глаз” (67)), и все с ужасом ждут возвращения хозяина. Возвращение Степана Михайловича также представлено в фольклорном стиле: “Задрожали руки и ноги у Арины Васильевны, когда она услыхала страшные слова: “Барин приехал”, – и далее, – “светел и радостен вошел в свой господский дом, расцеловал свою Аришеньку, дочерей и сына и весело спросил: “А где же Парашенька?” (68).
Далее в отрывке наблюдается расхождение со сказочным сюжетом, по логике которого герой должен отправиться на спасение сестры, преодолевая по пути множество препятствий. Степан Михайлович также пытается вернуть сестру, однако, в конечном итоге, оставляет все как есть. Таким образом, действие как бы приостанавливается почти на двадцать лет. Повествователь описывает благополучную жизнь Куролесовых, упоминая о несколько суровом нраве Михайла Максимовича, который, однако, окружает нежностью и заботой свою жену. Он строит для Прасковьи Ивановны “великолепный господский дом со всеми принадлежностями…на высоком косогоре, из которого били и кипели более двадцати чудных родниковых ключей… все это обхватывалось и заключалось в богатом плодовитом саду…” (73). Там она беззаботно живет на протяжении многих лет, ничего не ведая. Все это позволяет сравнивать героиню с околдованными героинями волшебных сказок, заточенными в волшебном замке за тридевять земель. (В отрывке сказано, что Чурасово расположено за Волгой). Любопытно, что в “Детских годах Багрова-внука” Чурасово будет непременно связываться в сознании маленького Сережи с волшебным миром сказок “Тысячи и одной ночи” и “Аленького цветочка”.
Напряжение постепенно возрастает, начиная с описания увеличивающихся злодейств Куролесова. Действие в отрывке вступает во второй виток, когда Прасковья Ивановна едет ночью в Чурасово, чтобы проверить слухи о Куролесове. Оказывается в самом центре его пространства – месте сосредоточения злых сил. В момент, когда ей грозит смертельная опасность, в действие снова вступает герой – Степан Михайлович, он спасает героиню от Куролесова. Символика данного эпизода восходит к сказке. В сцене ночного разговора Куролесова и Прасковьи Ивановны героиня оказывается беззащитной жертвой в руках злодея, но с восходом солнца власть злых сил кончается, и в силу вступает добро. Спасение героини происходит на рассвете: “Степан Михайлович своими руками вынес Прасковью Ивановну, положил ее на роспуски … и спокойно съехал со двора. Солнце начинало всходить, и опять ярко загорелся крест на церкви, когда Прасковья Ивановна проезжала мимо нее” (78). По логике сюжета, далее должно произойти столкновение между героем и антагонистом, но в данном случае схватки не происходит: Куролесов не решается выступить против Степана Михайловича. Повествователь говорит: “Да, есть правая сила, перед которою уступает мужество неправого человека” (78).
Вероятно, С.Т. Аксаков не стремился выстраивать повествование в сказочном стиле, главным образом, связь с жанром сказки проявляется на уровне сюжета и композиции отрывка. Однако, выбранная художественная модель обусловила непроизвольное использование языковых конструкций, свойственных сказочному жанру: “пустились с ним было в разные ласковые речи”, “покривилась голова на сторону, посдвинулись брови и покосился на гостя неласково”, “делать было нечего, надо было ехать”, “похлебав несолоно”. Двор Багровых назван “господским двором”. Используются так же характерные для фольклорного произведения формы слов: “посдвинулись”, “покосился”, “воротился”, “ступил”, “приосанилась”, “кинулась в ноги”.
Итак, появление фольклорных мотивов в рассматриваемых отрывках СХ объясняется влиянием соответствующей художественной формы, выбор которой обусловлен различной установкой автора на изображение событий эпического, идиллического или авантюрного плана. Но проявление фольклорных мотивов в каждом отдельном отрывке, на наш взгляд, является не ситуативным, но следствием связи СХ как целого произведения с традицией устного жанра.
СХ создавалась по канонам скорее устного произведения, поэтому признаки традиционных литературных жанров здесь выделить сложно. Однако как произведение устного жанра СХ представляет собой цельное художественное произведение, благодаря введению фигуры повествователя, рассказывающего отдельные истории из жизни рода Багровых.
Переход от отрывка к отрывку оформляется как рассказывание, чем объясняется появление таких обрамляющих фраз, как: “Но, виноват, заговорился я, говоря о моей прекрасной родине. Посмотрим лучше, как продолжает жить и действовать мой неутомимый дедушка” (44); “Но я не стану более говорить о темной стороне моего дедушки; лучше опишу вам один из его добрых, светлых дней, о которых я много наслышан” (49). В самих отрывках повествование нередко может прерваться отвлеченным рассуждением повествователя, или нечаянно навеянным воспоминанием о каком-либо человеке или эпизоде, которые также обрамляются фразами: “Но, виноват, заговорился о своем дедушке”, “Теперь возвратимся к прерванному рассказу” (37). В самих обращениях, вводных словах рассказчика угадывается речевая ситуация, чувствуется расположение к неторопливой дружеской беседе.
Кроме того, использование образа повествователя позволило С.Т. Аксакову объединить разрозненные части СХ в единое произведение, имеющее определенный замысел. Это привело к появлению рамки в произведении, к очерчиванию его структуры. Так, в СХ можно выделить зачин, который начинается в первом предложении и заканчивается в тринадцатом. “Тесно стало моему дедушке жить в Симбирской губернии ... с некоторого времени стал он слышать об Уфимском наместничестве... Полюбились моему дедушке такие рассказы, что бросить родимое пепелище, гнездо своих дедов и прадедов, сделалось любимою его мыслию” (33). Такая растянутость обусловлена многочисленными отступлениями рассказчика, возникающими по ходу повествования: Повествование охватывает важнейшие этапы семейной истории: переселение и устройство Багрова на новых местах, женитьба сына, жизнь молодых в Багрове и в Уфе, рождение внука. В конце произведения повествователь обращается к своим героям: “…Вы не великие герои, не громкие личности; в тишине и безвестности прошли вы свое земное поприще и давно, очень давно его оставили: но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь также исполнена поэзии, также любопытна и поучительна для нас...” (233). Появление концовки в СХ выражает не только основную идею повествователя. Обрамление придает произведению, законченность, обозначает как бы начало и окончание самого процесса рассказывания.
Введение фигуры повествователя само по себе обнаруживает связь СХ с фольклорной традицией, так как произведение фольклора преимущественно рассказывалось, повествователь являлся скорее не автором, а передатчиком событий. Поэтому для ряда фольклорных жанров характерна установка на достоверность. Название “хроника” в применении к произведению С.Т. Аксакова не предполагает временной последовательности в изложении материала, вероятно, словом “хроника” автор и стремился подчеркнуть достоверность изображаемых событий. Однако, возвращаясь к высказыванию В. Кошелева, хотелось бы отметить, что в данном случае достоверность следует рассматривать не как “основной принцип организации повествования” [3], а, скорее, как художественный прием, обусловленный требованиями выбранного жанра. Организующим принципом повествования в СХ является сам устный способ изложения. Устное начало СХ формирует ее художественность, в частности – фольклорный пласт первых двух отрывков. Объединяющим компонентом СХ является образ рассказчика, сознание которого и организует повествование. Поскольку рассказ ведется от его лица, а не от лица автора, реальные события и образы реальных людей даются через преломление его сознания.
Таким образом, появление фольклорных мотивов в тексте хроники можно также интерпретировать, как отражение фольклорного мироощущения повествователя – основного организующего начала “Семейной хроники”.
Список литературы
1. Кожинов В. “Семейная хроника” С.Т. Аксакова // ЛВШ. – 1995.- № 1. – С. 19.
2. Калмановский Е. Перед третьим веком: Аксаков С.Т. // Нева. – 1991. – № 3. – С. 21.
3. Кошелев В. Время Аксаковых // ЛВШ. – 1993. – № 4. – С. 9.
4. Лазутин С.Г. Сюжет и композиция былины (в сравнении со сказкой ) // Сюжет и композиция литературных и фольклорных произведений: Сб. статей. – Воронеж, 1981. – С. 7.
5. Пропп В.Я. Собрание трудов. Поэтика фольклора. – М., 1998. – С. 83.
6. Аксаков С.Т. Собрание сочинений в 3-х т. Т. 1. – М., 1986. – С. 24. В дальнейшем цитируется по этому изданию с обозначением страницы в скобках.
7. Афанасьев А.Н. Древо жизни. – М., 1983. – С. 34.
8. Пропп В.Я. Собрание трудов, с. 83.
9. Пропп В.Я. Собрание трудов. Русская сказка. – М., 2000. – С. 195.
10. Там же. – С. 200.
12. Там же. – С. 201.
13. Там же. – С. 13.
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.philology.ru
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
