yaz (639335), страница 6
Текст из файла (страница 6)
Все традиции подходили к объекту своего изучения, выражаясь современным языком, строго синхронно. Многие описания, например у Панини, просто не предусматривают выход за пределы одной системы. Но даже если этого не было, все равно представление об историческом изменении языка не было свойственно ни одной из традиций. Язык понимается как нечто существующее изначально, обычно как дар высших существ. Скажем, для арабов Коран не сотворен, а существует извечно; Мухаммед лишь воспроизвел его для людей. Следовательно, извечен и арабский язык, на котором создан Коран, и он не может меняться. У других народов существовали предания о творении языка, иногда с участием человека, как в Библии, но все равно после творения язык уже существует как данность и уже не может измениться.
Тем не менее грамматисты не могли не заметить, что язык (даже язык культуры) меняется. Всегда наблюдались большие или меньшие расхождения между языковым идеалом и реальной языковой практикой. Это однозначно расценивалось как порча языка. Человек не может изменить или усовершенствовать божий дар, но может полностью или частично его забыть или испортить.
Именно в связи с этим едва ли не во всех традициях появлялись этимологии. Вообще, любовь к этимологизированию была свойственна очень многим народам на ранних этапах развития, однако научная этимология не существовала вплоть до XIX в. Первоначально эта дисциплина вовсе не понималась в историческом смысле как восстановление происхождения слова. Задача ученого состояла в том, чтобы очистить язык от наслоений, созданных людьми, и вернуться к языку, сотворенному богами.
Этимон — не древнейшее, а «истинное» слово, всегда < ществовавшее и существующее, но по каким-то причинам временно бытое людьми; цель этимолога — восстановить его.
Как уже говорилось, очень часто язык культуры представлял ' бой нормированный вариант более раннего состояния языка, более по: няя стадия развития которого употреблялась в быту. Однако латыш средневековые романские языки, классический арабский и арабские д] лекты, бунго и разговорный японский и т. д. понимались не как разн стадии развития языка, а как престижный и непрестижный его варш ты. Как отмечал М. Токиэда, в Японии подобная точка зрения госш ствовала еще в 40-е гг. XX в. Задачей ученого было не допускай «возвышенный» язык проникновения элементов «вульгарного» язьи Лишь немногие языковеды, в частности Ибн Джинни, признавали, ч язык не создан сразу, и допускали возможность создания новых сл< Однако и Ибн Джинни допускал языковые изменения только в лексш но не в грамматике.
Идея историзма появилась только в Европе и лишь на более по; нем этапе, чем даже идея о сравнении языков. Еще «Грамматика П< Рояля» XVII в. была чисто синхронной. Только с XVIII в., о чем бу/ сказано ниже, появился исторический подход к языку, ставший в XIX господствующим.
ОТНОШЕНИЕ К НОРМЕ (С.23-26)
Этот вопрос тесно связан с предыдущим. Традиции также обнаруживают здесь большое сходство при отдельных различиях, обусловленных культурными особенностями и степенью отличия языка культуры от разговорного. Нормативный подход к языку господствовал во вс традициях.
На ранних стадиях развития некоторых традиций (античносп Древний Китай), когда между разговорным и письменным языком 6oj ших различий не было и не существовал особый сакральный (свяще ный) язык, вопросы нормы, хотя безусловно и были актуальными, реп лись чисто эмпирически, без выделения какого-либо строгого корпу нормативных текстов. Филологическая деятельность также могла пр мо не связываться с нормализацией: александрийские грамматисг толковали Гомера, но следовать языку его жестко не предписывалос]
Однако во всех традициях либо с самого начала, либо с течени! времени возникает представление о строгой норме, от которой нель отступать. В европейской традиции оно появляется в поздней античв сти; в позднеримское время стали считать образцом язык авторов «? лотого века» времен императора Августа, а язык более поздних автор почти не изучался. Еще жестче стала норма в Средние века.
В Китае так считали с первых веков новой эры. В других традициях такой подход сформировался изначально. В Японии это было обусловлено большим расхождением письменного и разговорного языка к XVII в., у арабов сакральностью языка Корана, который надо было распространять среди неарабов, в Индии — специфическими особенностями традиции, о которых будет сказано ниже.
Источники норм могли быть трех типов. Во-первых, это были уже существовавшие нормативные тексты, для большинства традиций, кроме индийской, письменные (Коран был создан устно не знавшим грамоты'Мухаммедом, но уже через несколько десятилетий записан). В ряде традиций такие тексты были сакральными, священными: Коран, греческая и латинская Библия. Однако в Китае, Японии и в поздней античности они были светскими. В Китае и Японии это были наиболее престижные и, как правило, наиболее древние памятники, язык которых считался неиспорченным или минимально испорченным. Например, в Японии это были некитаизированные или минимально китаизированные памятники VIII—X вв., прежде всего один из самых ранних — «Манъёсю». Сходный подход был, как упоминалось выше, и в позднеан-тичное время; отброшенный после победы христианства, он возродился в эпоху Возрождения. Священность текстов снимала проблему их отбора, сложную в случае их светского характера, но создавала проблему, когда каких-то слов или форм слов не находилось в закрытом корпусе сакральных текстов.
Вторым источником нормы могли быть сами грамматики: Пани-ни, Сибавейхи, Присциан и др.: правильным считалось то, что либо получается в результате применения хранящихся там правил (Панини), либо зафиксировано в грамматике (Сибавейхи, Присциан). При этом могли возникать противоречия между первым и вторым источником норм: например, между латынью перевода Библии и латынью, отраженной у Присциана.
Грамматика Панини как источник норм имела значительную специфику, связанную с общей спецификой индийской традиции. Хотя ко времени создания этой грамматики существовали Веды и другие священные тексты, норма не бралась непосредственно из них. Вопрос о том, какой этап развития санскрита отражен у Панини, до сих пор служит предметом споров среди индологов; нет ни одного текста, который абсолютно бы соответствовал Панини по языку. Поскольку данная грамматика была порождающей по характеру (см. ниже), нормативность оказывалась своеобразной: в норму входило все то, что могло порождаться на основе правил Панини; те же формы, которые не выводились из правил, автоматически отбрасывались. Такой подход исключал обсуждение вопросов нормы, которое было весьма интенсивным в других традициях, особенно европейской и арабской.
Наконец, третий источник нормы мог заключаться в выведени нормы из реального функционирования языка. Так можно было, коне* но, поступать лишь тогда, когда нормированный язык не слишком отличался от разговорного; например, в средневековой Европе или Япс нии времен формирования традиции он был исключен. Однако в поздне: античности и у арабов, а затем вновь в Европе с 14—15 вв. данны проблемы становились актуальными.
Для арабов нормой было все то, что имелось в Коране. Однако что то там неизбежно отсутствовало; помимо отсутствия тех или иных нуж ных слов там, например, то или иное имя могло по случайным причи нам фиксироваться не во всех падежах. Вставала проблема дополнение нормы. По мнению арабских ученых, носителями наиболее чистого (т. е наиболее близкого к Корану) языка считались кочевые (бедуинские племена, меньше всего испытавшие влияние культур и языков други: народов. Недостающие в тексте Корана слова и формы могли включать ся в норму из речи представителей этих племен. Так поступал ещ< такой сравнительно поздний автор, как Ибн Джинни, у которого сущест вовала целая методика строгого отбора хороших информантов. К наблю дению за обиходом прибегали и в античности.
Помимо наблюдения за речью со стороны в качестве информанта мог выступать и сам грамматист, который мог конструировать недостаю щие формы и даже слова сам (конечно, это понималось не как созданш чего-то нового, а как реконструкция изначально существующего, но неизвестного). Главным способом такого конструирования служила аналогия, или установление пропорции. В Греции этот метод был заимствован из математики, существовал он и у арабов. В обеих традициях шли споры по вопросу о его применимости. В античности они получили характер дискуссий между аналогистами и аномалистами. Эти споры шли несколько веков, и в них участвовали многие авторы (даже Юлий Цезарь написал труд об аналогии), они отражали различие общетеоретических концепций. Аналогисты основывались на представлении о языке как системе четких правил, в идеале не знающих исключений; большинство александрийских грамматиков и Варрон были аналогистами. Их противники аномалисты во главе с Секстом Эмпириком подвергают такие правила сомнению. Они считали, что все в языке случайно, а норма может быть выведена только из живого обихода, который не подчиняется никаким правилам. Аналогичные дискуссии были и в арабском мире, причем басрийская школа, включая Сибавейхи, сходилась с аналогистами, а куфийская — с аномалистами. Иногда, как у Ибн Джинни, устанавливалась иерархия двух способов дополнения нормы, причем учет речевого обихода хороших информантов ставился на первое место.
Оба данных принципа — установление нормы через наблюдение над обиходом и сознательное конструирование нормы по аналогии — эпоху созда-я национальных литературных языков, также нередко конфликтуя друг с другом.
Нормативная деятельность стремилась сохранять язык неизмен-м, хотя на деле это не всегда бывало так. Например, в Японии строго |дили за тем, чтобы в бунго не попадали грамматические формы раз-орного языка, однако реально многие грамматические формы бунго, :ранявшиеся в грамматиках, исчезали из языка; в текстах на бунго, шсанных в начале XX в., употреблялось не более трети суффиксов и «чаний старого языка, что вело и к изменению значения оставшихся ;азателей. Преобладающим порядком слов в классической латыни, : и в других древних индоевропейских языках, был порядок «подле-дее — дополнение — сказуемое», однако позднесредневековые схо-ты, в том числе модисты, считали «естественным» и «логическим» ядок «подлежащее — сказуемое — дополнение». Этот порядок стал обладающим в разговорных языках Европы того времени и, безуслов-и в той латыни, на которой говорили и писали схоласты.
В целом же нормативный подход независимо от степени созна-ьности отношения к норме играл ведущую роль в любой традиции. ;лючение, может быть, составляли греческие ученые раннего периода -до Аристотеля включительно, когда к вопросам языка обращались скорее из естественного любопытства, чем из желания нормировать [еский язык. Но тогда не отделенная от философии грамматика и |»дилась в зачаточном состоянии. Позже даже отделенные от непосред-[нно практических целей философские грамматики позднего средне->вья исходили из представлений о «правильном», соответствующем языке, и «неправильном» языке. Точка зрения, полностью отвлекаюя от проблемы нормы, была окончательно выработана лишь нау-X в. (см. раздел о А. М. Пешковском в главе, посвященной совету языкознанию).
8.1. И.А. Бодуэн де Куртенэ и Казанская лингвистическая школа
Основные теоретические и методологические принципы языкознания 20 в. начали складываться ещЈ в 19 в. В их формировании особую роль сыграли И.А. Бодуэн де Куртенэ, Ф.Ф. Фортунатов и Ф. де Соссюр.
Иван Александрович / Ян Игнацы Нечислав Бодуэн де Куртенэ (1845--1929), один из величайших языковедов мира, равно принадлежит польской и русской науке. Он обладал широким научным кругозором. Его длительная (около 64 лет) творческая деятельность началась ещЈ в домладограмматический период. Он поддерживал научные контакты со многими видными языковедами мира. Ему принадлежит более 500 публикаций на самых разных языках. Он получил степени магистра (1870) и доктора (1874) сравнительного языковедения в Петербургском университете и преподавал в университетах Казани, Кракова, Дерпта (Юрьева), Петербурга и Варшавы. В науку И.А. Бодуэн де Куртенэ вступил в период борьбы в историческом языкознании естественнонаучного и психологического подходов, будучи реально независимым по отношению к господствовавшим лингвистическим школам и направлениям. Вместе с тем он оказал влияние на многих языковедов, объединив вокруг себя многочисленных учеников и последователей и сыграв существенную роль в созревании идей синхронного структурного языкознания. Он стремился к глубокому теоретическому осмыслению всех главных проблем науки о языке и объявил общее языкознание собственно языкознанием.
Бодуэну были не чужды колебания между физиолого-психологическим дуализмом и психолого-социологическим монизмом в объяснении природы языковых явлений. Эволюцию его взглядов характеризует своеобразное движение к синтезу деятельностного подхода В. фон Гумбольдта, натуралистических идей А. Шлайхера и психологических идей Х. Штайнталя, стремление видеть сущность языка в речевой деятельности, в речевых актах говорящих, а не в некой абстрактной системе (типа la langue Ф. де Соссюра).
Бодуэн не принимает "археологического" подхода к языку и призывает к изучению прежде всего живого языка во всех его непосредственных проявлениях, наречиях и говорах, с обращением к его прошлому лишь после основательного его исследования. Он признаЈт научным не только историческое, но и описательное языкознание, различая состояние языка и его развитие. Ему свойственно диалектическое понимание языковой статики как момента в движении языка, в его динамике или кинематике. Он указывает на возможность видеть в состоянии языка и следы его прошлого, и зародыши его будущего. Он убеждЈн в нарастании черт системности в процессе развития языка, призывая искать эти черты в противопоставлениях и различиях, имеющих социально-коммуникативную функцию.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
