78336 (639094), страница 3
Текст из файла (страница 3)
на трупах врагов
мы - как орлы
на сучьях древесных!
Со славой умрем
сегодня иль завтра –
никто не избегнет
норн приговора!11
Таким образом, единственное объяснение ничем объективно неоправданной жестокости – веление судьбы. Между тем братоубийство - тягчайшее преступление. Вспомним, что в «Прорицании вёльвы» среди признаков заката мира перед гибелью богов в первую очередь названы братоубийственные распри.
Особо стоит отметить то, какое влияние на судьбы героев оказывают сокровища, обладающего магической силой. В связи с ним появляется мотив клада или, как ещё принято говорить, мотив проклятого золота. Можно сказать, что он является объединяющим моментом многих песен. Клад, обладающий магической силой, является источником всех бед и приносит гибель тому, кто им владеет. Концепция роковой власти золота появляется уже в «Прорицании вёльвы». Пророчица, повествуя о войне между асами и ванами, рассказывает о том, как ваны послали асам Гулльвейг (что буквально означает «сила золота») – женщину, воплощающую жажду к золоту. Один пытался её уничтожить, но она снова рождалась и под именем Хейд (обычное имя колдуний) творила ещё худшее.
Гулльвейг погибла,
пронзённая копьями,
жгло её пламя
в чертоге Одина,
трижды сожгли её,
трижды рождённую,
и всё же она
доселе живёт.12
Героические песни, которые принято объединять под общим названием «Песней о Нифлунгах», имеют всё тот же объединяющий их мотив. Сокровища, некогда проклятые карликом Андвари, обрекают на гибель всех, кто ими обладает или только пожелал завладеть. Золоту приписывается сверхчеловеческая роль. Не люди определяют роль сокровищ, а наоборот, сокровище вершит судьбы людей. Таким образом, и в том случае, когда в судьбы героев вмешивается волшебная сила золота, мы снова видим, что они никак не могут противостоять судьбе и оказываются подчинёнными ей. Мотив клада оказывается тесно переплетён с темой судьбы.
Однако же, справедливо отмечая противоположность жизненных установок героев германских песней фатализму, превращающему человека в безвольное орудие безличной судьбы, некоторые ученые склонны подчеркивать их свободу: герой добровольно включается в цепь роковых событий, для того чтобы остаться верным своему «я» и собственному закону, он приемлет судьбу. Совершая ужасное, неслыханное, он не страшится ответственности, не сваливает вину на божество или фатум - он действует в одиночестве. Но в свободе имплицируется возможность выбора, приятие судьбы предполагает разграничение между нею и человеком, который идет ей навстречу. Древнегреческий герой и судьба не совпадают: он может покориться этой над ним возвышающейся силе, либо попытаться бежать от нее, либо мужественно ее принять, вступить с нею в единоборство и пасть под ее ударами - между ним и судьбой существует дистанция, и образуемое ею «этическое пространство» оставляет возможность выбора, волеизъявления, а потому порождает и трагичность коллизии.
Так ли обстоит дело в эддической поэзии и преданиях германских народов? Приведенный материал скорее побуждает склониться к иному предположению. Действия героя кажутся свободными потому, что он не отделен от своей судьбы, они едины, судьба выражает внеличную сторону индивида, и его поступки только раскрывают содержание судьбы. Вспомним, что ссылки на судьбу, с которой невозможно тягаться, на приговор норн или вмешательство дис, по-видимому, не принадлежат к древнейшему пласту эддических песней, они вторичны и представляют собой попытку объяснения происходящего в песнях, предпринятую, видимо, на той стадии, когда изначальный смысл жутких деяний героев был уже непонятен.
1 «Прорицание вёльвы», ст. 20.
2 «Вторая песня о Хельги Убийце Хундинга», ст. 26.
3 «Вторая песня о Хельги Убийце Хундинга», ст. 29.
4 «Краткая песнь о Сигурде», ст. 7.
5 «Прорицание вёльвы», ст. 26.
6 «Прорицание вёльвы», ст. 45.
7 «Прорицание вёльвы», ст. 44.
8 «Гренландская песнь об Атли», ст. 11.
9 «Гренландские речи Атли», ст. 29.
10 «Гренландская песнь об Атли», ст. 26.
11 «Речи Хамдира, ст. 30.
12 «Прорицание вёльвы», ст. 21.














