CBRR2943 (639076), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Она изнывала, ожидая писем от Альки, но та уехала как в воду канула. И П. кляла, ругала дочь последними словами, а после еще пуще жалела ее: одна, в чужом городе, без паспорта. Многое перевернула в П. встреча со скотницами на Сурге (П. забрела туда в поисках грибов и ягод). Работа у них теперь — не то что раньше, когда П. сама была скотницей, многое теперь делают машины.
Лида Вахрамеева — Алькина ровесница — прежде чуть на себя руки не наложила, когда отец ее определил к коровам (как и Альке, Лиде плохо давалась школьная грамота), а теперь посмотреть — и счастливее ее человека нету. П. подумала, что ведь и Алька могла бы работать дояркой. Чем это не работа? "Всю жизнь, от века в век, и матерь ее, и бабка, и сама она, Пелагея, возились с навозом, с коровами, а тут вдруг решили, что для нынешних деточек это нехорошо, грязно. Да почему? Почему грязно, когда на этой грязи вся жизнь стоит?" После этой встречи П. много плакала. Осенью П. занемогла. Поначалу она, как и ее мать в подобном положении, не хотела поддаваться болезни и даже задумала устроиться дояркой, в очередной раз удивить и победить всех. Она уже представляла, как о ней заговорят: "Железная!" Но вскоре эту гордую мысль пришлось оставить. И все-таки П. не сдавалась — целыми днями делала что-нибудь возле дома. Полюбила она сидеть возле черемухового куста и глядеть на реку — хорошо думалось тут. Больше всего думала П. о том, как она своей должностью пекарихи всех одолела, всех на лопатки положила. "Одна. За один месяц. А чем? Какой силой итростью? Хлебом!". Это было борьбой — за себя, за свою семью, за своего второго ребенка, которого она не желала погубить, как это случилось с их первенцем. В октябре П. предложили ехать в районную больницу, но она отказалась. Свою болезнь она знала лучше врачей — огня, жары не выдерживали даже кирпичи на пекарне, а ведь она человек, к тому же не отдыхавший за эти восемнадцать лет ни одного дня. Во время болезни к П. редко кто заходил. Но на 7 ноября — и поначалу это П. восприняла как обиду — зашла Маня-большая. Этот праздник больше всех других любила П.: раньше в этот день в семье П. меряли обновы, Павел и Алька собирались на демонстрацию, забегало начальство пропустить стаканчик. И вот теперь — эта шалопутная старушонка. Но она принесла весть об Альке, и "словно лето спустилось в избу", и П. заговорила с Маней "своим прежним, полузабытым голосом, тем самым обволакивающим и радушным голосом, против которого никто, даже сам Петр Иванович, не мог устоять". Оказывается, сельсовет выдал Альке справку на паспорт — огромная удача; из-за этой справки много сил потратила П. И снова размечталась П. — о том, как бы посмотреть на Алькино житье, да не убежишь в город — "на привязи у болезни". Она обрадовалась, когда Маня предложила сама съездить за счет П., все посмотреть и "обрисовать положение". Маня ездила в город девять дней (на три дня больше, чем договаривались), и последние ночи П. почти не спала. Встретила она Маню как самую дорогую и желанную гостью. Но когда П. узнала о том, что Алька работает официанткой в ресторане, у нее "погасли глаза". Еще больше она встревожилась, когда узнала, что Владика Маня не видела и дома у Альки не была. Но все же от главного известия — что Алька жива-здорова — материнское сердце успокоилось, и П. потянуло на жизнь: она все перемыла и стала сушить наряды. Эти "тряпки" П. копила всю жизнь, видя в них эквивалент хлеба, настрадавшись в голодную пору. Привыкшая спрашивать совета у своей совести, П. потом со стыдом вспоминала это время, когда они вдвоем с Маней "перемывали косточки" всем на деревне, а особенно Тонечке, потому что Алькина удача оттеняла серое существование дочери Петра Ивановича — опять П. почуяла вкус победы. Именно через Тонечку — так считала П. — и наказал ее Бог. Дело в том, что П. давно мечтала иметь плюшевый жакет, и когда прямо к ней в дом пришла продавщица с приглашением прийти за ним в магазин, то П. в этом увидела знак уважения, признания и очень обрадовалась. Купила для себя и для Альки, а по дороге из магазина, встретив Антониду, захотела перед ней похвалиться, как высоко ценят ее — развернула плат и похвасталась жакетом. Исполнившись жалости к Тоне, как это часто с ней бывало после приступа гордыни, она предложила жакет девушке, но Тоня, смущаясь, поведала, что они уже не в моде и, кстати, висят в магазине уже год. От этих слов П. "пошатнулась". Это был для нее страшный удар. И не то, что ее провели, ей показалось страшным — всегда кто-нибудь кого-нибудь надувает — а то, что П. попалась в ловушку к этой продавщице. Лейтенант проезжий надул, теперь вот эта. "Да как тут жить дальше?" И П. зло расплакалась. "Господи, на что ушла ее жизнь?" С этого дня она опять слегла. Всю зиму П. болела. Письма от Альки приходили короткие да неласковые, из них непонятно было, одна она или с Владиком. Какие-то перспективы перед П. замаячили после визита Сергея, сына Петра Ивановича. Из смущенных признаний выпившего парня П. поняла, что его "сердце разбито Алей" — так он ответил на ее упреки, что раньше они не ведали про "настроение", "дай Бог кусок хлеба заработать. Да с ними тогда и не церемонились. Утром в лес не вышел, а к вечеру тебя уже в суд повели". П., конечно, не очень верила Сережиным пьяным вздохам, но Альке письмо все же написала. Ее грубый ответ поразил мать: "Хватит с меня и того, что ты всю жизнь на Петра Ивановича молишься". "Да что же это такое?" — говорила она себе. Как жить дальше? Ведь что бы она ни делала, все невпопад, все мимо... Но сокрушило П. не Алькино письмо. Сокрушила ее пекарня. А ведь именно на нее поначалу надеялась П., думала, что пекарня излечит ее от всех хворей, "стоит только увидеть ей свою пекарню да подышать хлебным духом". В феврале она не смогла дойти до нее из-за снежных заносов. Зато с "первой затайкой" П. вышла к пекарне как на богомолье — чистая, благостная — вечером накануне специально сходила в баню. Зато уж домой она шла как пьяная, вся в слезах, не помня себя... Около пекарни была помойка, в пекарне — поросенок, все не мыто, засалено, в окошке веник торчит. А вместо помела, о котором столько заботилась П., — черная, обгорелая рогожина, намотанная на длинную палку и погруженная в ведро с водой. От вида Ульки-пекарихи — грязного, неопрятного, П. едва не стошнило. "Все ей казалось, что и самовар, и рукомойник, и печь с тоской и укором смотрят на нее... "И П. слегла. В доме хозяйничала Анисья, которую не любила П. и не скрывала этого, завидуя к тому же здоровью золовки. Еще одна попытка П. выкарабкаться, выйти с задворок жизни связана с приходом к ней Петра Ивановича. За год, что прошел с похорон Павла, Петр Иванович сильно сдал и был — невиданное дело — под хмельком. Гость, как всегда, "заговорил петляво, издалека", и П., хорошо знавшая деловую хватку этого человека, гадала: с чем он пришел? Он заговорил об Альке — П. не выдала своего волнения. Не сдержалась она, когда Петр Иванович сообщил ей, что Алька живет одна. Защищая свою "кровиночку", не желая быть побежденной, П. заявила: "А хоть бы и одна, дак что? Моя дочь не пропадет. Ина березка и с ободранной корой красавица, а ина и во девичестве сухая жердина". Намек был страшный — умела П. наносить удары — и неуязвимый Петр Иванович проронил слезу. Он (у нее!) просил помощи — Сергей, действительно, спивается от тоски по Альке. "Темное, мстительное чувство захлестнуло ее". Только теперь она поняла, что всю жизнь ненавидит его. Ненавидит с того дня, когда он насчитал на нее пять тысяч рублей. Ради его компании П. жизнь свою и своего мужика загубила. И ей хотелось крикнуть в лицо Петра Ивановича: так тебе и надо! На своей шкуре опознай, как другие мучаются... Но вслух П. пообещала написать Альке. После ухода Петра Ивановича, хотя и душил кашель, вей же П. было необыкновенно хорошо — до знойного жара в груди. Она не сомневалась, что Алька напишет. В одной упряжке с таким человеком оказаться! Это каких же дел можно наворотить — встала П. на привычную колею размышлений.
"На какое-то мгновение она потеряла сознание, а потом, когда пришла в себя, ей показалось, что она стоит у раскаленной печи на своей любимой пекарне и жаркое пламя лижет ее желтое, иссохшее лицо".
Она, по старой привычке, легла на пол, и там ее мертвой нашла наутро Анисья. Алька приехала через неделю после похорон, справила поминки — небывалые, неслыханные по здешним местам, потом распродала отрезы на платье, самовары и прочее добро, нажитое матерью. На пятый день Алька уехала — ей не хотелось упустить веселое и выгодное место на пароходе.
В произведении “Пелагея” явно сделан акцент на раскрытие характера героини, но сюжет этого произведения пропитан деревенской жизнью. И читая это произведение трудно не пропитаться ею.
Приблизительно то же самое происходит в произведении Быкова “Знак беды”. Здесь показаны все трудности деревенской жизни во время коллективизации и войн. Это произведение более драматическое, и в нем больше уделено внимания жизни деревни чем в “Пелагее”.
********************************************************************
ПЕТРОК БОГАТЬКА. Ему шестьдесят лет. По слабости здоровья служить в армии П. не пришлось. С молоду он батрачил по фольваркам пока не женился на Степаниде и не стал работником у пана Яхимовского. Получив после экспроприации свой надел земли, он не мог сдержать "неожиданной радости: шел на хутор, считай, батраком, а вот стал хозяином и теперь осматривает свои нивы и пажити". Это событие стало для него, как и для Степаниды, началом новой жизни.
Однако радость по поводу земли была недолгой, ибо была она "не дай Бог — камни, суглинок, который в засушливый год становился как скала". В первую же пахоту, не выдержав, пала молодая кобылка. П. стал копать "вручную лопатой, ковырял, долбил, рубил проклятый суглинок...". "Четыре дня с утра до ночи они в две лопаты долбили суглинок и все-таки одолели его, и засеяли, заборонили в срок. Спустя несколько дней П. вкопал в это проклятое место огромный крест, сколоченный из бревна: а вдруг Бог и впрямь поможет, "отведет беду от этой их проклятой людьми и Богом земли". И всякий видел этот "знак человеческой беды", с тех пор это место выселковцы прозвали "Голгофой".
Но П. не сдавался, работал как проклятый. "Он усердствовал в любой работе: пахал, мельчил комья, удобрял каждый клочок почвы, потом сам косил, свозил и снова пахал, сеял, бороновал", бывший батрак так отдался хозяйничанию на своей земле, что надорвался. Он "выкладывался днем и ночью, а результат был ничтожный". Очень скоро стало ясно, что "в этом бесконечном поединке с землей" не только не разбогатеешь, а "раньше времени переселишься на деревенское кладбище в сосны". Когда Степанида заговорила о колхозе, П. особенно не возражал.
П. в отличие от жены из тех, кто рожден ползать, он задумчиво, молча дымит "вонючей своей махоркой", будто навсегда озадачен фокусами жизни, постоянно задавая себе вопрос: "Как дальше жить?". По натуре своей П. был человеком "тихим, таким, как и большинство в Выселках: в меру осторожным, уважительным к другим, немного суеверным и набожным. Таким же были и все его предки" У истоков этого характера — батрацкая доля, стойкое ощущение своей оттесненности, малости, какой-то неминучей подвластности хозяевам, власти, старой и новой ("...был научен за долгую жизнь всего побаиваться").
Когда началась "самая горячка с колхозом", П. не ходил на собрания, не метался, подобно Степаниде, по хуторам и местечкам. "Всю жизнь он хотел только одного — покоя. Чувствуя себя слабым и от многого зависимым человеком, жаждал как-нибудь удержаться в стороне от захлестывающих мир событий, переждать, отсидеться". Ему было жаль расставаться со своим "коником", которого "только год назад нажили, и теперь отдавать" в колхоз. П. частенько злился на жену за ее несговорчивость, за то, что уходила на целый день в местечко на собрания комбеда или на ликбез ("Бросила все, побежала"), оставляя на него все хозяйство. Разве это мужицкое дело выполнять бабью работу по дому! П. "готов был провалиться сквозь землю от стыда", когда Степанида "наговорила многое из своих обид на порядки в колхозе неожиданно заехавшему на их хутор минскому начальству. Ему было страшно неловко за жену, он впервые в жизни устыдился и "собственной фамилии, так несуразно прозвучала она на этом убогом, заваленном снегом дворе". Да разве "можно что путное внушить женщине? То, что для тебя ясный день, ей кажется ночью". "Правда, эти рассуждения вертелись только в его голове, вслух же он лишь тихо огрызался, зная по опыту, что злой жене лучше не перечить, его верха все равно не будет". "Уж такая натура: скорее отдаст, чем возьмет. Легче уступить, чем своего добьется.
Не любил ссориться, ему чтоб все тихо". Опять-таки по настоянию Степаниды отправился П. в Минск, в Дом правительства, к товарищу Червякову с крестьянским прошением за арестованного председателя да долг вернуть, червонец, который дал ему однажды Червяков на лечение заболевшей дочери. Но "разве по П. это было?" Однако были в его жизни случаи, когда и он поступал по-своему.
В молодости П. играл на скрипке. "Однажды на ярмарке в местечке попросил у какого-то цыгана немного поиграть", Степанида стояла рядом и похвалила, он загорелся: куплю! Мечта заиметь свою скрипку привела его уже на шестом десятке лет к еврею-торговцу, и червонец, который дала ему Степанида на покупку сапог, отдал за "красную блестящую скрипочку с черной декой и красиво изогнутыми вырезами по бокам", да еще два червонца остался должен. Жена всплеснула руками: "До скрипки ли теперь, когда не сегодня, так завтра придется свести в колхоз лошадь, ссыпать семена, отдать сбрую, сани, телегу...".
Было время, когда П. чувствовал себя хозяином Яхимовщипы, "одного скота здесь водилось более десятка голов: лошадь, молодая кобылка, две коровы... шесть или восемь овец. Ну и свиней, конечно, не менее двух". Хорошо или худо, но он "правил усадьбой". Хата, правда, "давно уже была не новая", но она еще постоит. "Крышу в коньке надо залатать... в истопке даже льет, в сильный дождь на глиняном полу образуется лужа". Но П. "не очень хотелось тащить свои кости по шаткой стремянке на крышу", а то "потревожишь гнилую солому, польет сильнее". "Самая, может, справная здесь постройка — это новая пунька за хлевом". Ставили ее вдвоем с Федькой, думалось, если не самому, так, может, сгодится сыну". Отслужит в армии, женится и продолжит род. "Но вот почти все подошло к нулю, только и забот, что коровка, малый кабанчик да этих девять куриц...
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
