30908-1 (637694), страница 7
Текст из файла (страница 7)
О королевна, близко
Спасение твое:
В чугунные ворота
Ударилось копье!
То, что в цикле “Королевна и рыцари” ощущалось как нечто подспудное, скрытое под маскарадно - аллегорической символикой, в книге стихов “Звезда” предстало и в своем непосредственном виде: вместо “ясного рыцаря” появился сам поэт со своими чувствами, переживаниями и мыслями, вместо королевны — Ася Тургенева, которой адресованы многие стихотворения этой книги.
Лирический герой книги стихов “Звезда” считает себя активным проводником вселенского, огненного, духовного начала, позволяющего ему смотреть на себя как на предтечу нового воскрешения Христа в душах людей о чем, в частности, Белый говорит в стихотворении ““Я”” (декабрь 1917), предвосхищая проблематику поэмы “Христос воскрес”:
В себе, - собой объятый
(Как мглой небытия), -
В себе самом разъятый,
Светлею светом “я”.
В огромном темном мире
Моя рука растет;
В бессолнечные шири
Я солнечно простерт, -
И зрею, зрею зовом
“Воистину воскрес” -
В просвете бирюзовом
Яснеющих небес.
“Я” — это Ты, Грядущий
Из дней во мне — ко мне —
В раскинутые кущи
Над “Ты Еси на не-бе-си!”
Залогом духовного воскрешения людей, как об этом говорится в стихотворении “Тела” (декабрь 1916), Белый считает жертву телесного, тварного, беспламенного, бессмысленного и эгоистического существования во имя торжества духа. Жертвы и подвига духовного поэт требовал не только от себя, но и от других людей, и в первую очередь от тех, кто ему был в чем-то близок. Такая требовательность Белого сказалась не только в его взаимоотношениях с Блоком, но и с другими, близкими ему современниками, в частности с Вяч. Ивановым, которому он в 1917 году писал: “Весь мой упор против Тебя невыразим логически: мне претит весь строй Твоей жизни — эгоистический, комфортабельный; мне претит Твоя жизнь, поскольку я извне ее созерцаю; без Любви, без Жертвы все Твои духовные алкания кажутся мне утонченной деталью к “ананасу в шампанском”. Где подвиг Твой? Где жертва Твоя? <...> Нет у Вас правды, нет у Вас подвига!.. Мне очень трудно выразить это Тебе в глаза, ибо Ты всегда очаровываешь душевным богатством и блеском таланта, и душевной добротой; но я знаю, что Ты духовно нищ, духовно не добр”.
Духовно-нравственная требовательность уступает место благоговению в стихотворениях, обращенных к А. А. Тургеневой, взаимоотношения с которой Белый рассматривает не только в интимно-личном плане, но и в плане всеобщем, вселенском, духовном, в результате чего на нее ложится отсвет Жены, облеченной в Солнце “Солнечность” становиться и её свойством, лирического героя, о чем в стихотворении “Асе” (сентябрь 1916) сказано так:
Уже бледней в настенных тенях
Свечей стекающих игра.
Ты, цепенея на коленях,
В неизреченном — до утра.
Теплом из сердца вырастая,
Тобой, как солнцем облечен,
Тобою солнечно блистая
В Тебе, перед Тобою — Он.
Ты — отдана небесным негам
Иной, безвременной весны:
Лазурью, пурпуром и снегом
Твои черты осветлены.
Лазурным утром в снеге талом
Живой алмазник засветлен;
Но для тебя в алмазе малом
Блистает алым солнцем — Он.
Знаки “небесного” в земном — солнечность, лазурь и пурпур, знакомые еще по первой книге Белого “Золото в лазури” (1904), здесь становится атрибутами женственности, соприкасающейся, с другой стороны, и с миром природы (талый снег, весна, ландыш: “Ты вся как ландыш, легкий, чистый...”). Однако, в отличие от Блока, сама по себе природа у Белого не излучает свет и может только восприниматься в прямом или отраженном свете находящегося вовне духовного источника. Так стихотворение, тоже озаглавленное “Асе” и тоже относящееся к сентябрю 1916 года, начинается следующей зарисовкой природы:
Те же — приречные мрежи,
Серые сосны и пни;
Те же песчаники; те же —
Сирые, тихие дни;
Те же немеют с отвеса
Крыши поникнувших хат;
Синие линии леса
Немо темнеют в закат.
Этот русский деревенский пейзаж, серость и “немота” которого подчеркнуты “немотой” хат с поникнувшими крышами, напоминает пейзажи “Пепла”, которые, в отличие от пейзажей Блока, не были связаны с мотивом женственности и излучаемой им поэзией. Теперь же и в стихах Белого свет женственности встает над русской землей, хотя пока еще не внося в восприятие русской природы поэтических мотивов и воздействуя главным образом на душевное состояние лирического героя, позволяющее ему в прошлом чувствовать грядущее, а в грядущем — отблеск прошлого:
А над немым перелеском,
Где разделились кусты
Там проясняешься блеском
Неугасимым — Ты!
Струями ярких рубинов
Жарко бежишь по крови:
Кроет крыло серафимов
Пламенно очи мои.
Бегом развернутых крылий
Стала крылатая кровь:
Давние, давние были
Приоткрываются вновь.
В давнем — грядущие встречи;
В будущем — давность мечты:
Неизреченные речи,
Неизъяснимая — Ты!
Только через душевное состояние лирического героя мотив женственности воздействует на его восприятие природы, которая приобретает в этом восприятии поэтические черты, как, например, в стихотворении “Утро” (ноябрь 1917), но поэтичность Белого не содержит в себе той природной, чувственной “влаги”, которая характерна для поэтичности Блока: у Белого и поэтическое в природе, точнее - отблеск поэтического, лежащий на природном мире, имеет серебристую, золотую, огненную окраску:
Над долиной мглистой в выси синей
Чистый–чистый серебристый иней.
Над долиной, - как извилины лилий,
Как извилины лебединых крылий.
Молньями как золотом в болото
Бросит очи огненные кто – то.
Золотом хохочущие очи!
Молотом грохочущие ночи!
Заликует, - все из перламутра
Бурное, лазуревое утро:
Протекут в излучине летучей
Пурпуром предутренние тучи.
Конечно, восприятие природы в этом стихотворении обусловлено и общим, “раскаленным” восприятием родины, которая теперь преображалась в огне революции.
Искры, способной зажечь огонь российского и вселенского преобра-жения, преображения прежде всего духовного, у Белого нет и в мотиве женственности, который 9 рассматриваемом стихотворении представлен не прямо, а косвенно, подразумеваясь в связи с образом России, которая в поэме “Христос воскрес” будет названа “невестой” и “облеченной солнцем Женой”. “Огневая стихия” России воспламеняется не изнутри, а свыше и извне. Активным носителем духовного преображения у Белого является мужское напало, воплощенное в лирическом герое его поэзии” то есть практически в самом поэте, пророке и певце “огневой стихии”, причем это духовное динамическое начало привносится тоже извне, переходит от духовных отцов, постигается через учителей и их учения, обобщающие в себе духовно - нравственный опыт человечества (Платон, Вл. Соловьев, Р. Штейнер и др.). Дух, внедряющийся в эмпирическую действительность извне и свыше, воспламеняет не только Россию - “Мессию грядущего дня”, призванную, по убеждению Белого, зажечь в свою очередь во всем мире революцию духа, но и самого поэта:
“И ты, огневая стихия,
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия—
Мессия грядущего дня!”
Такое “сжигание” себя ради преображения России и всего мира было для Белого своеобразной формой духовно-нравственного самопожертвования во имя всеобщего, коллективного возрождения, средством духовно-нравственного служения народу, требующим в определенном смысле отрицания своего “я” во имя <мы”, столь характерного в разных проявлениях для революционной поэзии 1917—1921 годов. В отличие, например, от Маяковского или пролетарских поэтов, отрицание своего “я” у Белого не означало сведения значимости всего личного и интимного к нулю, а означало очищение “я” от всякого рода эгоизма и такое самопожертвование, которое бы способствовало пробуждению духовно-личностного начала и человеческого достоинства в других людях.
Поиски духовной красоты.
Идею духовного преображения в годы революции индивидуального “я” и, как говорил сам Белый, “Я” коллектива души народа, души человечества”1.
Раскрывая идейную связь поэмы “Христос воскрес” с предшествующей поэзией Белого, Т. Хмельницкая справедливо отмечала: “Для Белого Христос тема не новая. Еще в “Золоте в лазури” в цикле 1903 года “Вечный зов”, всплывает образ распятого Христа, отождествленного с лирическим “я” поэта. Весь раздел “Багряница в терниях” развивает этот смысл. И дальше, в “Пепле”, тема миссии и “второго пришествия” сплетается у Белого с темой пророка, причем образ этот двойственен, противоречив, он и провидец и безумец.
В поэме, - продолжает исследовательница, - образ Христа – уже не субъективный символ личного сознания поэта. Он объективируется, расширяется на большие события, происходящие в мире”.
Тема преображения человека и мира, общее для русской поэзии революционной эпохи 1917 – 1921 годов раскрывается в поэме Белого не в социальном плане, а в плане духовно – нравственном. В самой сюжетно – композиционной структуре произведения, основанной на перенесении евангельской легенды в современную действительность, поэт стремился подчеркнуть значимость и активность духовно – нравственного преображения современной действительности.
После поэмы “Христос воскрес” Белый довольно долгое время не обращался к стихам. Только в июне 1921 года он начал писать поэму воспоминание “Первое свидание”, а еще через год создает свой последний сборник стихов “После разлуки”.
И поэма, и особенно сборник стихов для Белого стали выражением так называемого “лирического отступления”. В поэме “Первое свидание” “отступление” в прошлое дополнялось и углублялось “отступлением” в лирику, в личные переживания юношеской поры, в тему любви, причем любовь здесь в духе Белого воспринималась широко: не только как любовь к женщине во плоти, которой в поэме является Надежда Львовна Зарина, но и как любовь к идее, в данном случае к учению Вл. Соловьева с его идеей вечной женственности:
Вдруг!..
Весь – мурашки и мороз!
Между ресницами - стрекозы!
В озонных жилах – пламя роз!
В носу – весенние мимозы!
Она пройдет – озарена:
Огней зарней, неопалимей…
Надежда Львовна Зарина
Ее не имя, а – “во-имя!..”
Браслеты – трепетный восторг -
Бросают трепетные слезы;
Во взорах – горний Сведенборг;
Колье – алмазные морозы;
Серьга – забрежжившая жизнь;
Вуаль провеявшая – трепет;
Кисей вуалевая брызнь
И юбка палевая – лепет;
А тайный розовый огонь,
Перебегая по ланитам
В ресниц прищуренную сонь,
Их опаливший меланитом, -
Блеснет, как северная даль,
В сквозные, веерные речи…
Летит вуалевая шаль
На бледнопалевые плечи.
И я, как гиблый гибеллин,
У гвельфов ног, - без слов, без цели:
Ее потешный палладин
Она – Мадонна Рафаэля!
Характерной особенностью “лирического отступления” в поэзии начала 20-х годов был романтический протест против “прозы” начавшегося периода НЭПа. В поэме “Первое свидание” в прямом смысле такого протеста нет, он здесь выражен по-другому, как верность романтическим соловьевским идеалам юношеских лет и как неприятие бескрылой и бездуховной обывательщины:
Благонамеренные люди,
Благоразумью отданы:
Не им, не им вздыхать о чуде,
Не им – святые ерунды…
О, не летающие! К твери
Не поднимающие глаз!
Вы – переломанные жерди:
Жалею вас – жалею вас!
Обывательская бездуховность и безыдеальность вызывали у поэта только жалость, но не чувство безысходности: для себя он находил духовное прибежище и веру в жизнь в воспоминаниях о романтических идеалах молодости, которые хотя и не привели к такому широкому и духовно-нравственному преображению человечеству, о котором мечталось когда-то, но все-таки оказали свое воздействие хотя бы на судьбу самого поэта и тем самым не лишали его надежды на возвращение действенности, духовных идеалов и будущего.
Сложным, извилистым путем прошел по жизни Андрей Белый, он же Борис Бугаев, сын профессора математики и один из самых одаренных и самых оригинальных русских людей.
В непрестанности поисков, в постоянном напряжении творческой мысли, в глубине и грандиозности замыслов, в невиданной в русской литературе силе ощущения своего “я” как ценности объективного мира, в одержимости захватившей его идеей, в творческих взлетах и провалах, наконец, в необычности стилистической манеры, которая давала ему возможность подниматься до редкой высоты символико-типологического обобщения – во всем этом и проявила себя гениальная одаренность этого человека. Не столько и не всегда в конечных результатах творческих исканий, сколько в тех путях, которыми он к ним пришел и в которых отразились искания самой эпохи.
Такие люди появляются только в бурные, переходные периоды, когда возрождаются какие-то забытые ценности, а “старые” идеи начинают жить новой жизнью.
Отторгнутость и разобщенность, эта характерная для ХХ-го века черта, была впервые так наглядно и остро изображена Андреем Белым. Лично и глубоко переживая людскую разобщенность, страдая от нее, Белый пытается преодолеть ее на уровне той высокой идеи всечеловеческого братства, которая заняла огромное место в его сознании и творчестве и 1910-х и 1920-х годов.
Поэтому – то романы Белого столь специфичны: это столько же романы в собственном смысле слова, сколько закодированная лирическая исповедь автора, выговариваемая судорожно, спешно, подчас сумбурно, с взлетами пророческой мысли, но и с провалами и недоговоренностями, художественное целое которой легко распадается на слабо связанные между собой части.
Не писатель тут владеет миром и словом об этом мире, а мир владеет им. Наглядно эта особенность творческой манеры Белого дала о себе знать уже в “Пепле” и “Урне”, затем в двух его главных романах. “Невидимый Град” потому, видимо, так сильно овладел сознанием Белого, что здесь он увидел возможность возвыситься над действительностью, ввести в текст произведения элементы учительства, овладеть словом о мире и самим миро, включить свое слово в единство развиваемой художественно – этической концепции. Ему уже тогда показалось, что, ограничив сферу творчества изображением человеческого “я”, взятого в процессе его саморазвития, он обретет почву под ногами, сохранит себя художником и творцом.
Но и этого не произошло. Идея “Невидимого Града” долго владела сознанием Белого, но никакой реализации не получила и он стал просто переделывать или повторять себя прежнего, лишь модернизируя, приспосабливая к новым условиям то, что им было уже сказано.
Андрей Белый ярче, глубже, наглядней других своих современников выразил именно эту сторону культурной и литературной жизни своего времени – превращение самого писателя, прежде всего как личности, в важнейший факт литературного быта. Как явление он и вошел в сознание не только своих современников, но и последующих поколений читателей. Тот “заряд гениальности”, которой он носил в себе, был частично реализован им художественном творчестве, частично сохранился как неотъемлемая особенность личности. “В застывшей позе полета” увидела Белого на одной из фотографий Марина Цветаева. В том действительно хаотическом мире, в котором протекала жизнь и сформировалось сознание А. Белого, была вместе с тем одна черта, одна доминанта, которую можно выразить словом “устремлённость”. Она – то и роднит его с тем временем, в которое он жил и которое также было устремлено в будущее.
Литература.
-
Белый А. Проблемы творчества. М., 1988.
-
Долгополов Л. Андрей Белый: Личность и творчество. Л., 1978.
-
Орлов В. Поэт и город. Л., 1980.
-
Соколов А. Декаденские течения. Символизм. Младосимволизм. М., 1984.
-
Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994.
-
Ломтев С.В. Проза русских символистов. М., 1994.
-
Наше наследие. М., 1990, №7
-
Мясников А. Андрей Белый и его роман “Петербург”. М., 1987.
-
Шагинян М. Человек и время. М., 1989.
-
Зайцев Б. Воспоминания. М. – Л., 1992.
-
Федор Степун. Воспоминания о серебряном веке. М., 1993.
-
Белый А. Арабески. М., 1911.
-
Шкловский В. Жили - были. М., 1964.
-
Белый А. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1966.
-
Белый А. Символизм. М.,1905
1 Белый А. На рубеже двух столетий. М. – Л. 1930 С.27.
1 Белый А. На рубеже двух столетий. М. – Л., 1930. С. 134
1 Бугаева К. Н. Воспоминания о белом. Berkley. 1981. С. 62.
1 Гладков А. Поздние вечера. Воспоминания, статьи, заметки. М. 1986. С. 279.
1 Б. Зайцев. Воспоминания. М.-Л. С.125-127
1 Фёдор Степун: Воспоминания о серебряном веке. М. 1993. С. 199
1 Белый А. Арабески. М., 1911. С. 397
2 Белый А. Символизм. М., 1910. С. 29
3 Шкловский В. Жили-были. М., 1964. С. 147
1 Кузмин М. Статьи об искусстве. М. 1923. С. 164
1 Белый А. Между двух революций. Л. 1934. С. 362
1 А. Белый. Стихотворения и поэмы. М. – Л. 1966. С. 557
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
