28472-1 (637194), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

в партизанах. Во время испанской войны Хемингуэй заметил: 'Писать

правду о войне очень опасно, и очень опасно доискиваться правды...

А когда человек едет на фронт искать правду, он может вместо нее

найти смерть. Но если едут двенадцать, а возвращаются только двое -

правда, которую они привезут с собой, будет действительно правдой,

а не искаженными слухами, которые мы выдаем за историю.' Так оно

было и у нас, на нашей войне. Никогда писатель не слышал так отчет-

ливо сердце народа - для этого ему надо было прислушаться к своему

сердцу. Чувство общности, обьединившее сражающийся против захват-

чиков народ, вело в бой война и вдохновляло художника, окрыляя его

творения. '...Я пишу о них со свей энергией духа, какая есть во мне...

Мною руководит воодушевление их подвигом,' - это строки из письма

Андрея Платонова с фронта домой...

В очерке, написанном в апреле сорок четвертого года, в ту уже пору,

когда Москва салютовала победоносным наступлениям Красной Армии,

Константин Симонов рассказал о том, какой была тогда война на солдат-

ском уровне в ее самой заурядной повседневности. Я прошу прощения за

пространную цитату, но она вобрала в себя столько непосредственных,

только что пережитых, еще не остывших подробностей фронтового быта,

что поможет сегодняшнему читателю с близского расстояния разглядеть

реальный пик давней войны. И очень важен вывод, к которому подводит

автор: 'Как ни приходилось мокнуть, дрогнуть и чертыхаться на дорогах

нашему брату - военному корреспонденту, все его жалобы на то, что ему

чаще приходится тащить машину на себе, чем ехать на ней, в конце

концов, просто смешны перед лицом того, что делает сейчас самый

обыкновенный рядовой пехотинец, один из миллионов, мидущитх по этим

дорогам, иногда совершаяя... переходы по сорок километров в сутки.

На шее у него автомат, за спиной, полная выкладка. Он несет на себе

все, что требуется солдату в пути. Человек проходит там, где не

проходят машины, и в дополнение к тому, что он и без того нес на себе,

несет и то, что должно было ехать. Он идет в условиях, приближающихся

к условиям жизни пещерного человека, порой по нескольку суток забывая

о том, что такое огонь. Шинель уже месяц не высыхает на нем до конца.

И он постоянно чувствует на плечах ее сырость. Вовремя марша ему ча-

сами негде сесть отдохнуть - кругом такая грязь, что в ней можно

только тонуть по колено. Он иногда по суткам не видит горячей пищи,

ибо порой вслед за ним не могут пройти не только машины, но и лошади

с кухней. У него нет табаку, потому что табак тоже где-то застрял.

На него каждые сутки в конденсированном виде сваливается такое

количество испытаний, которое другому человеку не выпадут за всю его

жизнь.

И конечно - я до сих пор не упоминал об этом - кроме того и

прежде всего, он ежедневно и ожесточенно воюет, подвергая себя

смертельной опасности...

Думаю, что любой из нас, предложи ему перенести все эти испытания

в одиночку, ответил бы, что это невозможно, и не смог бы ни физичеки,

ни психологически всего этого вынести. Однако это выносят у нас

сейчас миллионы людей, и выносят именно потому, что их миллионы.

Чувство огромности и всеобщности испытаний вселяет в душу самых

разных людей небывалую до этого и неистребимую коллективную силу,

которая может появится у целого народа на такой огромной настоящей

войне...'

Если мы хотим понять глубинную природу этой воны и духовную основу

создавшейся в огне сражений литературы, они именно в этом - в неистре-

бимой коллективной силе, объединившей перед лицом всеобщих испытаний

известного писателя и безвестного пехотинца.

Я не случайно, говоря о литературе военных лет употребил слово

'пропаганда', вообще-то чужое, противопоказанное искусству. Но то

был исключительный случай, потому что важность пропагандистких задач

осознавали все, никому они не казались профанацией искусства.

То был исключительный случай, ибо пропаганда не воспринималась как

обязанность, принудительно навязанная властями, она была душевной

потребностью, реальной возможностью практического участия своим

искусством в народной войне. Однако нащупать, выработать истинно поэ-

тическое - не в ущерб искусству, не жертвуя его правдой и спецификой -

решение пропангандистких задач было очень непросто. Надо ли удивляться,

что нередко выбирались пути, что 'протоптаннее и легше': зарифмовавы-

лась газетная информация о боевых действиях, герою рассказа вкладыва-

лись в уста публицистичекие тирады. Поэзии приходилось преодолевать

прочно утвердившиеся представления о том, что гражданственное и ин-

тимное, общественное и личное - противостоящие, полярные понятия. Она

избавлялась от предубеждения к частному, 'домашнему', хотя по 'до-

военным нормам' эти качества - общественное и частное, гражданствен-

ность и человечность - были очен далеко разведены друг от друга,

никак не совмещались, не сливались. Сейчас, когда мы говорим о лучших

произведениях военных лет, рядом с 'Теркиным', произведением, которое

по праву называют энциклопедией солдатской жизни на войне, не задумы-

ваясь, без тени сомнений, ставят интимнейшие 'Землянку' и 'Жди меня'.

А тогда сами поэты и думать не хотели печатать эти затем неожиданно

для них получившие неслыханную популярность стихи, публикации состо-

ялись по воле случая, авторы же были уверены, что сочинили нечто ка-

мерное, лишенноегражданского содержания, не представляющее никакого

интереса для широкой публики. Нет, не сразу стало ясно, что по-настоя-

щему на внимание читателей может рассчитывать лишь 'души откровенный

дневник' (С. Кирсанов).

Чем только не приходилось заниматься писателям в дни войны - вплоть

до наставлений по борьбе с танками противника! Если в этом была

нужда - а она возникала постоянно в армейских газетах - поэты писали

репортажи, драматурги - международные обзоры, прозаики и критики -

стихотворные фельетоны. Никто не мог уклониться от повседневной

'черной' газетной работы - не имел права. 'Я писал, - вспоминал Твар-

довский , - очерки, стихи, фельетоны, лозунги, листовки, песни, за

метки - все'. Можно долго рассказывать, в каких условиях приходилось

писателям работать, как доставался им материал, когда они хотели не-

пременно получить его из первых рук. Я приведу только один пример,

запись из фронтового дневника Василия Гроссмана, рассказывающую, как

он переправлялся через Волгу в Сталинграде (путь, который писателю

пришлось проделать не один раз, - ведь передать материал в газету, да

и 'отписываться' можно было только на левом берегу): 'Жуткая перепра-

ва. Страх. Паром полон машин, подвод, сотни прижатых друг к другу

людей, и паром застрял, в высоте 'Ю-88' пустил бомбу. Огромный столб

воды, прямой, голубовато-белый. Чувство страха. На переправе ни одного

пулемете, ни одной зениточки. Тихая светлая Волга кажется жуткой, как

эшафот.

В таких мало располагающих к сосредоточенной творческой работе

условиях были созданы книги, которые не потускнели за прошедшие деся-

тилетия, не перечеркнуты временем, - назову хотя бы некоторые из них.

Поэзия - 'Василий Теркин' Твардовского, 'Сын' Антокольского, 'Февраль-

ский дневник' Берггольц, лирика Ахматовой, Симонова, Суркова, Сельвин-

ского, Алигер, Шубина, Гудзенко. Публицичтика и художественная проза -

статьи Эренбурга и Алексея Толстого, сталинградские очерки и 'Треблин-

ский ад' Гроссмана и 'Письма к товарищу' Горбатова, очерки и рассказы

Платонова и Довженко 'Волоколамское шоссе' Бека и 'Дни и ночи' Симоно-

ва, 'Перед восходом солнца' Зощенко и 'Молодая гвардия' Фадеева. Дра-

матургия - 'Русские люди' Симонова, "Фронт" Корнейчука, "Нашествие"

Леонова, "Дракон" Шварца.Высокого уровня правды достигла литература -

такого, что в мирное время, а первые послевоенные или последние

сталинские годы, в пору нового идеологического помрачения, она так или

иначе, вольно или неаольно проверяла себя. И как бы далеко потом Гросс-

ман и Симонов ни ушли в осмыслениии событий войны, их поздние книги не

противоречат тому, что они писали в войну, они не опровержение, а про-

должение, развитие, углубление. Внимательный читатель и добросовестный

исследователь не могут не заметить связимежду сталинградскими очерками

Гроссмана и романом "Жизнь и судьба", между "Днями и ночами" Симонова

и трилогией "Живые и мертвые". Конечно, писатели не все тогда знали,

не все понимали в обрушевшимся на страну хаосе горя и доблести,

мужества и бедствий, жестоких приказов и безграничной самоотвержен-

ности, малой частицей которого они были сами, но их взаимоотношения с

правдой, как они ее видели и понимали, не были, как в предыдущие годы

столь осложнены внешними обстоятельствами, тупыми государственными ре-

комендациями и запретами. Все это - беспрекословные указания и показа-

тельные, запугивающие проработки - начало возникать, как только про-

ступили зримые контуры победы, с конца сорок третьего года. И не

только в литературе. Вспомним гулявшую в войну в офицерской среде

бесшабашную поговорку: "Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не да-

дут". Такое упоение своей независимостью - пусть в тех пределах, ко-

торые ставила война, - могло возникнуть лишь у молодых людей, почув-

ствовавших вкус свободы, осознавших, что они не пешки, не "винтики",

как назовет их сразу после войны Сталин. Потом, когда ход войны их

усилиями, кровью и жизнями солдат и офицеров переломился и не было

сомнений в ее исходе, когда Верховному главнокомандующему уже не при-

ходило в голову обращатьтся к спасителям Отечества с заискивающим

"Братья и сестры!.. Дорогие мои!.." и стакан с нарзаном не дрожал в

его руке, эту фронтовую вольницу стали прибирать к рукам, укрощать,

показывая что чересчур независимые, чрезмерно полюбившие свободу,

настроенные критически могут оказаться не на фронте, а загреметь и в

сторону, противоположную передовой, куда-нибудь далеко на восток или

север под конвоем, и не взводом будут командовать, а лес валить

(вспомним хотя бы судьбу Александра Солженицына). Этот организованный

Сталиным очередной "великий перелом глубоко раскрыт в романе Гроссмана

"Жизнь и судьба".

Снова начились гонения в литературе. Разгромная критика очерков и

рассказов Платонова, "Перед восходом солнца" Зощенко, стихов Сель-

винского не была случайной, как могло казаться и многим казалось

тогда, то был первый звонок, первое предупреждение: политические и

идеологические кормчие страны оправились из шока, вызванного тяжелыми

оражениями, почувствовали себя снова на коне и принимаются за старое,

восстанавливают прежний курс. Только что вышел составленный молодым

историком Д. Бабиченко сборник впервые публикующихся секретных доку-

ментов ЦК "Литературный фронт. История политической цензуры. 1932-

1946 гг.", который обнажает подноготную этого процесса, завершившегося

принятием печально известных постановлений ЦК сорок шестого года о

литературе и искусстве, на долгие годы подморозивших духовную жизнь

в стране. Но в ту пору все это мало кому было понятно, надеялись и

верили, что после того, как литература столь самоотверженно сражалась,

защищая страну, столько сделала для Победы, возвращение к старому

невозможно. И народ, заканчивая так трудно ему давшейся, стоившей

стольких жертв Победой эту кровавую войну, надеялся и верил, что

завоевал неоспоримое право на свободу, добро и правду...

* * *

Сразу после войны со всей остротой и драматизмом возникла проблема

исторической правды. На приеме в Кремле в честь командующих войсками

Красной Армии 24 мая 1945 года Сталин сказал: "У нашего правительства

было не мало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-

1945 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и

города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибал-

тики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого

выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали на-

ших ожиданий, уодите прочь, мы поставим другое правительство, кото-

рое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой". Сегодня может

казаться, что эти слова, этот фарисейский комплимент народу открыва-

Характеристики

Список файлов сочинения