12604-1 (635732), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

“Ничто не может сравниться с современным искусством по части стерилизации вещей и вытравливания из них жизни”.

“Какое счастье избавиться от слов!.. Они отгораживают нас от мира. Почти всё время мы соприкасаемся не с вещами, а с заменяющими их словами. И часто это даже не слова, а мерзкая метафорическая болтовня какого-нибудь поэтишки. Например: “Но среди волн душистой темноты угадываю каждый аромат””. Аргумент-цитата производит, конечно, особенно оглушительное впечатление -- ведь это не кто-нибудь, не случайный кумир изнеженной аристократической публики, но сам Джон Китс.

Короче, если связать воедино рассыпанные по тексту высказывания Марка Рэмпиона, получится яростная филиппика, направленная против чахлого, самовлюблённого интеллекта и бесплодного, как смоковница, искусства.

Концы сходятся, и вот уже Хаксли, балансирующий постоянно на тонкой проволоке сомнения во всём, готов как будто соскользнуть в расстилающуюся вокруг пустоту. Недаром он показательно отправляет на тот свет -- одновременно! -- старого художника и его малолетнего внука.

И прав, выходит, в своём тотальном отрицании любых форм человеческого общежития идейный циник Спэндрелл, этот, как остроумно отмечено кем-то, странный гибрид Свидригайлова и Ставрогина, этакий Стадригайлов?

Но на краю автор “Контрапункта” всё же останавливается. В финале волшебно звучит струнный квартет Бетховена: “Неизречённый мир... трепетал, он жил, он рос и усиливался, он стал деятельным спокойствием, страстной безмятежностью. Музыка чудесным образом примирила непримиримое -- преходящую жизнь и вечный покой”.

Поразительно, что пластинку, на которой записан Бетховен, заводит не кто иной, как Спэндрелл, который через секунду подставит себя под пулю убийцы. Происходит, таким образом, ещё одно ритуальное убийство, а скорее, самоубийство -- добровольная гибель больного, гангренозного духа. Итак, искусство всё-таки побеждает? Это было бы слишком просто. Словно бабочка, летящая на огонь, Хаксли вновь и вновь опасно и самоотверженно приближается к скрещению противоположностей, в лабиринте которых так легко заблудиться.

“И вдруг музыки больше не стало, только царапанье иглы о вертящийся диск” -- такими словами почти заканчивается “Контрапункт”, а в следующем романе, “О дивный новый мир” (1932), этот скрежет заполняет всё пространство.

Роман читан-перечитан, в том числе и у нас, так что на сей раз буду краток. Англичане, а именно Томас Мор, ещё в начале XVI века придумали жанр утопии, и англичане же руками Олдоса Хаксли, а затем Уильяма Голдинга и Джорджа Оруэлла его убили. Или, скажем, добили. Потому что ещё за двенадцать лет до “Дивного нового мира” появился роман Евгения Замятина “Мы”. Хаксли его читал, рецензировал и даже как будто поддался влиянию русского писателя. Приметы близкого сходства уловить очень легко: Мировое Государство у Хаксли, над входом в которое горят литеры “ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ”, -- чистый аналог Единого Государства у Замятина. Талончики на любовь, которые выдают его жителям, ничем не отличаются от пилюль, удовлетворяющих сексуальные потребности англичан отдалённого будущего, -- Хаксли передвинул действие своего романа на шестьсот лет вперёд. У Замятина персонажам даны буквенно-цифровые обозначения, у Хаксли имена сохранились, но это чистая условность, а бесспорны колбы, в которых выращивают людей, заранее определяя их функциональное назначение. Ну а функция -- это, естественно, тоже знак: альфы -- интеллектуалы, эпсилоны -- мусорщики.

Да, сходится многое, но что такое, собственно, влияние в литературе, если речь идёт не о простом ученичестве? Всего лишь, как любил говорить Фолкнер, растворённая в воздухе времени пыльца, которая оплодотворяет одинаково чуткие умы. К тому же если Замятин писал о так называемом социальном прогрессе, то Хаксли -- об устрашающих последствиях прогресса технического.

Говорят, он сочинил свой роман в пику утопии Герберта Уэллса “Люди как боги” (1923). Возможно. Но есть вещи посерьёзнее литературной полемики. Ведь антиутопия -- это не просто противоположность утопии. Тут не жанр взрывается, меняя свой знак (так что, возможно, выше я не совсем точно выразился), тут взрывается мир. Оказывается, человечество не по частностям ошибалось на историческом пути -- просчёт был в главном: чрезмерно доверившись разуму, а затем и переложив его функцию на машину, люди упразднили за ненадобностью самих себя.

И действительно, в дивном новом мире, в этом осуществлённом Эдеме не осталось ничего -- ни лиц человеческих, ни любви, ни искусства. Это даже не шутовской хоровод, не слововерчение -- просто бесплодная земля, и ужас состоит в том, что все или почти все иного существования и не представляют. Взамен Бога -- Форд, взамен креста -- буква “Т”, обозначение первого легкового автомобиля, запущенного в массовое производство тем же самым Генри Фордом в 1909 году, взамен запрещённого законом Шекспира -- Песни Единения:

Двенадцать воедино слей,

Сбери нас, Форд, в поток единый,

Чтоб понесло нас, как Твоей

Сияющей автомашиной.

Конечно, Хаксли стремится опрокинуть неизбежность. В монолитный, казалось бы, мир он забрасывает Дикаря, влачащего до времени свои дни за оградой -- в индейской резервации. Чувство его примитивно, ум неразвит, однако же и не испорчен тем, что называют цивилизацией.

Между Дикарём и Постоянным Главноуправителем Западной Европы Мустафой Мондом происходит замечательный диалог:

“--Не хочу я удобств. Я хочу Бога, поэзии, настоящей опасности, хочу свободы, и добра, и греха.

--Иначе говоря, вы требуете права быть несчастным, -- сказал Мустафа.

--Пусть так, -- с вызовом ответил Дикарь. -- Да, я требую.

--Прибавьте уж к этому право на старость, уродство, бессилие; право на сифилис и рак; право на недоедание; право на вшивость и тиф; право жить в вечном страхе перед завтрашним днём; право мучиться всевозможными лютыми болями.

Длинная пауза.

-- Да, всё это мои права, и я их требую.

-- Что ж, пожалуйста, осуществляйте эти ваши права, -- сказал Мустафа Монд, пожимая плечами”.

Но это данайский дар. Великий инквизитор хоть честно пообещал вернувшемуся на землю Спасителю второе распятие, ну а его (до некоторой степени) двойник поманил призраком свободы, который материализоваться не может. Сделавшись рекламной приманкой для туристов, Дикарь кончает самоубийством.

Беда, однако же, не просто в том, что в раю нет воли и потому нет личности. Беда ещё и в том, что за пределами дивного мира ничего этого тоже нет. Дикарь Олдоса Хаксли это совсем не благородный дикарь Жан-Жака Руссо, а индейская резервация какого-то там года от Рождества Форда ничуть не похожа на красивые фантазии, возникавшие в романтическом воображении Рене Шатобриана. Жизнь здесь не только уныла и жестока, она ещё и застойна, а стало быть, обречена тлену. А коли так, то и ценности, которые открывает для себя это невинное создание, это дитя природы, -- прежде всего Шекспир, чьими стихами буквально прострочен текст романа, -- как бы утрачивают свою бесспорность.

Так снова всё начинает стремительно заваливаться набок.

И где же выход? Каков ответ?

А нет его. И наверное, хорошо, что нет, ибо давать ответы не дело литературы. Её дело -- улавливать колебания духа и ставить вопросы и задавать загадки, решать которые придётся нам самим.

Вот на этой опоре --возвращаюсь к началу статьи -- и стоит, собственно, хрупкий мир, созданный Олдосом Хаксли, -- на умении ставить вопросы и создавать напряжение между противоположностями.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://lit.1september.ru/

Характеристики

Список файлов сочинения