6681-1 (635036), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Шаховской в "Смольянах" как бы все еще ведет внутренний диалог с трагедиями своей молодости, в данном случае - с "Димитрием Донским" Озерова, который в свое время вызывал недовольство и прямую критику шишковистов, но которому тогда ни сам Шаховской, ни кто-либо из архаистов не смогли ответить. Сюжет "Смольян" кажется репликой к сюжету "Донского", которая, так сказать, проясняет жанр, вводя в пьесу подлинную трагическую коллизию.

Напомним, что в трагедии Озерова трагическая коллизия была явно надумана (несчастная любовь Димитрия к "небывалой" княжне Ксении, которая "шатается", по насмешливому выражению Г. Р. Державина, за ним в военный лагерь и из-за которой русский князь был готов бросить и родину, и битву с татарами! что вызывало особое негодование адмирала А. С. Шишкова).²⁰ У Озерова все кончалось благополучно: битва выиграна, Тверской великодушно уступил Ксению "победителю свирепого Мамая", любовники бросаются в объятия друг друга.

Счастливый финал, вопреки намерениям автора, подчеркивал несоответствие происходящего на сцене важности изображаемого исторического момента. Понятно, что в глазах беседчиков патриотический восторг, охватывавший зрителей "Димитрия Донского" в преддверии 1812 г., не искупал подобных недостатков пьесы. Русской трагедии, которая передавала бы внутренний мир людей древней Руси, в понимании шишковистов, - степенных и благочестивых, для которых чувство любви к отечеству превосходило бы все прочие, - у Озерова явно не получилось. И все же тогда, в конце 1800-х гг., никто из них не смог дать русской сцене своей трагедии.

Драматургические эксперименты позднего Державина явно не отвечали запросам зрителей. "Дебора" самого Шаховского - патриотическая трагедия на библейский сюжет (Кн. Судей. 4-5) - не могла затмить "Димитрия Донского" уже потому, что не была "русской" трагедией. Хотя ее непосредственным "образцом" была "Гофолия" Расина, Шаховской явно подхватил одну из линий, которая привлекала зрителей к озеровским пьесам. В центре "Деборы" стоял сильный женский характер, который вдохновлял мужских персонажей и народ на подвиги во имя отечества. Дебора превосходит в уме, проницательности и стойкости своего мужа Лавидона, избранного вождем израильтян. Лавидон храбр, но доверчив и легко поддается внушению политических интриганов, Дебора послушна лишь Вышней воле и готова идти до конца в борьбе с врагами веры и отечества. Ксения у Озерова также проявляет в решительную минуту больше твердости, чем русский вождь, готовый вместо Куликовской битвы начать междоусобную войну за руку Ксении:

Д и м и т р и й

Но брак остановить довольно здесь мечей;

К защите прав моих довольно рук

............. Во ярости моей

На брань, на люту брань пойду, мой стан подвигну

И твоего отца я местию достигну.

К с е н и я

Постой, о государь! куда стремишься ты!

И ревности куда влекут тебя мечты?

Иль хочешь ты в своем свирепом исступленьи

.....................

Явить татарам здесь отечества позор,

Приуготовить им победу несомненну,

Россию под ярем вести окровавленну? и т.д. ²¹

Есть в "Деборе" и другие очевидные переклички с "Донским": совет священников и старейшин, который должен решить судьбу Силома, параллелен совету перед битвой в шатре Димитрия (д. 1, явл. 1-3); совет первосвященника покориться воле Сисара живо напоминает предложение старого князя Белозерского искать мира с Мамаем (зрелая опытность противопоставлена в обоих случаях пылкой молодости). Однако только через двадцать лет Шаховской нашел тот ракурс для "русской трагедии", который помог ему по-своему "переписать" Озерова.

В "Смольянах" любовный конфликт был устранен, любовная линия (представленная Александром Горчаковым и его невестой Еленой) редуцирована и подчинена основной идее трагедии - необходимости жертвы и героической смерти за отечество. Правда, именно в любовной линии в наибольшей мере присутствуют обязательные составляющие романтического текста: пророческий сон, экстаз, даже ропот на Бога, почти по "Людмиле" Жуковского (только ропщет жених, а не невеста²²) и одновременная смерть любовников. Очевидно, что в изображении чувств героев Шаховской явно стремился, в отличие от Озерова, соблюсти древнерусский колорит, и это ему, в определенной мере, удается, но воздействие литературного контекста все же оказалось сильнее.²³ И все же отказ от happy end’а придавал большую, по сравнению с Озеровым, убедительность основной патриотической теме жертвы за Отечество, которая в противном случае могла бы свестись в "Смольянах" к демагогическим декларациям.²⁴

В этой главной для него теме Шаховской остается неизменен как носитель сознания конца XVIII века, оставшегося актуальным и для декабристов. Приведу обширную цитату, надеясь, что она одновременно даст хотя бы некоторое представление о стилистике стихотворной трагедии Шаховского. Его герой - Шеин - в центральном монологе развивает авторскую концепцию "сына Отечества":

Спокоен будь холоп, который сделал то,

Чем может защитить себя от наказанья;

Наемник смело жди за труд твой воздаянья,

Когда, щадя себя, исполнил уговор;

Беcсовестный судья, перехитря законы,

Да слабому не даст от сильных обороны,

Мой руки, как Пилат, чтоб избежать укор.

Но гибнущей отчизны

Благочестивый сын

Спокоен будет ли в тот час, как он один

Без казни, даже укоризны

В народной гибели охотой уцелел?

Кто положил его служению предел?

Он служит родине не по условью;

Он сын, не раб ея, он духом, самой кровью

С ней слит в одно: он за нее падет;

Но вовсе не умрет,

Покуда род его и имя будут живы.

Убитый яростью врагов,

Как хлебное зерно с удобренной им нивы,

Он даст сторичный плод.

.................................

Да, славный наш отпор, наполня землю слухом,

Научит Русских всех, как весело стоять

За Царство, правду и свободу.

Последние строки кажутся взятыми из какого-нибудь декабристского сочинения, хотя бы из Рылеева. Однако есть и приметы иной эпохи, свидетельствующие о том, что Шаховской чутко прислушивался к тому, что делалось в литературе, угадывал то направление, в котором она двигалась, и по-своему старался откликнуться на это новое.

"Смольяне" являют собой показательный пример взгляда в прошлое и будущее русской трагедии одновременно. Можно сказать, что прошлое перетянуло, чем отчасти объясняется и отсутствие у пьесы подлинного успеха. Однако мы помним, что когда Пушкин в 1830 г., разбирая трагедию Погодина "Марфа Посадница Новгородская", ставил вопрос о "народной драме" (т.е. о национальной трагедии), он вовсе не был уверен, что такую драму можно создать. Вот его аргументы: "Отчего же нет у нас народной трагедии? Не худо было бы решить, может ли она и быть. народная трагедия родилась на площади, образовалась и потом уже была призвана в аристократическое общество. У нас было бы напротив. Трагедия наша, образованная по примеру трагедии Расина, может ли отвыкнуть от аристократических своих привычек? где, у кого выучиться наречию, понятному народу? Какие суть страсти сего народа, какие струны его сердца, где найдет она себе созвучия, - словом, где зрители, где публика? для того, чтоб она могла расставить свои подмостки, надобно было бы переменить и ниспровергнуть обычаи, нравы и понятия целых столетий...".²⁵

Назвав пьесу Погодина "опытом народной трагедии", Пушкин мог отнести эти же слова и к "Смольянам" Шаховского, поскольку в обеих трагедиях дается "развитие важного исторического происшествия", решавшего судьбы России. Однако ни Погодин, ни Шаховской не обладали полным набором качеств, необходимых, по Пушкину, "драматическому писателю": "Философия, бесстрастие, государственные мысли историка, догадливость, живость воображения. Никакого предрассудка любимой мысли. Свобода". О последнем в особенности трудно говорить в применении к Шаховскому, как раз развивающему в трагедии свои "любимые мысли".

Вслед за пушкинским "Борисом Годуновым", драматург строит пьесу, с одной стороны, как противопоставление двух лагерей - русского и польского и, с другой стороны, он отказывается от центрального персонажа. Главным героем "Смольян" оказывается город, народ. Шеин, руководитель обороны города, интересует Шаховского, в первую очередь, не как индивидуальность, а как часть коллективной личности - жителей города, являющих собой народ, нацию в момент наивысшего проявления ее внутренних потенций. Отвечая польскому послу, попытавшемуся вести переговоры о судьбе Смоленска с ним одним ("Король твой ум глубокий уважает/ И видит всех граждан в тебе одном"), Шеин прямо говорит:

Нет, я один ничто; но вместе с ними

Я всё: они со мной одна душа,

И ваш Король нас разлучить не в силах.

Так говори им всем или иди!

Боярин воевода Шеин, воевода князь Горчаков, дьяк Алексеев и безымянные пушкарь, стрелец, женщина - все они у Шаховского мыслят и чувствуют одинаково, в том числе и когда ободряют друг друга в минуты душевной слабости и ропота на лишения. Мы видим пример единения всех сословий и народностей, без различий даже пола и возраста. Женщины и дети Смоленска готовы умереть, но не сдаться врагу. Вот реплика безымянной смолянки: "Мы правде не изменим,/ И смерть, так смерть: двух раз не умирать,/ А одного никак не миновать".

По сути, Шаховской пытается создать нечто вроде драматургического эпоса - опять перед нами попытка ответить на современные литературные запросы. Напомним авторское жанровое определение - "хроника". Это - шекспировская аллюзия, но не только.

Драматург стремится передать зрителю особенности русского патриархального сознания, каким он его видит. Главной его составляющей, по Шаховскому, является вера. "Смольяне" - это религиозная трагедия, причем в гораздо более серьезном смысле, чем столь поддержанная правительством "Рука Всевышнего Отечество спасла" Н. В. Кукольника. Шаховской продолжает собственную "Дебору", но уже на русском материале.

Религиозная тема органически переплетается с темой национальной: герои защищают не только землю, но и веру отцов, главное же состоит в том, что их сознание органически религиозно. Смирение, покорность Божией воле, по Шаховскому - ведущая черта национального характера. Однако эта тема в пьесе не эксплуатируется и дается без излишней экзальтации. В "Смольянах" нет никаких чудес, которыми изобилует, например, пьеса Кукольника. Более того, город гибнет вопреки всем молитвам его благочестивых жителей. Вера смолян в Провидение как будто бы посрамлена: враги берут город, жители гибнут, однако они уверены в небесной награде и умирают без ропота. Они в точности исполняют завет Авраамия Палицына, переданный им Мезецким накануне штурма:

Кровопролитная готова вам трапеза

И чаша смертная до края налита.

Так, близок Божий час, и Христианин каждый

Будь твердым духом бодр и чистым сердцем рад!

Престанешь скоро ты томиться жаждой

Живой воды, и твой душевный глад

Насытишь скоро ты неземнородным хлебом.

.......................................

Когда в сердцах у вас цветет надежда

На Искупителев завет,

Когда любовью вы к нетлению горите

И верите, что смерть не есть души предел:

То в ночь грядущую от ваших дел

Надежду и любовь, и веру покажите.

Однако жители Смоленска заботятся и о земной славе, которую видят в том, чтобы передать следующим поколениям незапятнанной честь своего Отечества. На вопрос Новодворского: "Но смертию насильной/ Зачем вам умирать?" Шеин отвечает: "Умрем, чтоб ведал свет/ О правде нашей".

С точки зрения развития патриотической концепции в "Смольянах в 1611 году", пожалуй, наиболее знаменательно изображение польского лагеря. Здесь, как мы полагаем, возможны точки пересечения с пушкинским взглядом. Важно при этом, что редакция трагедии, создававшаяся после Польского восстания 1831 г., не внесла изменений в концепцию Шаховского.

Конечно, в целом, польский лагерь изображен как вражеское и отрицательное начало. Однако он отчетливо разделен на две части. Первую - большинство - составляют наемники, которые воюют из-за наживы. В основном, это даже не "природные" поляки; эти персонажи, не имеющие имен, называются обычно по своей этнической или географической принадлежности: Чех, Жид, Молдаван, Швейцар , Итальянец, Француз, Татарин, Запорожец и др. Вот характерная реплика Француза: "... я ушел в солдаты/ Чтоб бить других, и славно подерусь.../ А за кого? за что? зачем? спроси меня: не знаю".

Особенное презрение у автора вызывают перебежчики, как, например, Запорожец, который прямо говорит:

... признаюсь, хоть горько

Мне, православному, идти не за своих,

Да делать нечего: что выслужишь у них?

Постися, да дерись и только.

Характеристики

Список файлов сочинения