4790-1 (634932), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Забот некрашеный, да ива

И ветхий домик...

В столице полумира просвечивают черты первоначальной, голой реальности, как будто вся эта архитектура, пышное убранство дворцов - тоже фантом, смытый разъяренной стихией. Собственно, так оно всегда и было: пустынный берег и ветхий домик, в котором жила вдова с дочерью, никогда не исчезал, но горделивый Петербург своими стройными громадами загораживал этот бедный пейзаж - и в истории, и в поэме. И только после наводнения, которое физически не сокрушило город, но обнажило его метафизическую призрачность, мы видим это место таким, каким оно было до строительства Петербурга. "Ветхий домик" в поэме, "ветхая землянка". в сказке... Вот реальность убогой жизни на пустынном берегу, которая временно затмилась - воссияла огнями царских чертогов.

В финале поэмы обнажается первичное, допетровское, допетербуржское - все тот же пустой береговой пейзаж, что и в начале: словно и не было Петербурга, словно он приснился безумцу Евгению или остался великой думой в голове самого Петра.

Остров малый

На взморье виден. Иногда

Причалит с неводом туда

Рыбак на ловле запоздалый

И бедный ужин свой варит...

... Пустынный остров. Не взросло

Там ни былинки. Наводненье

Туда, играя, занесло

Домишко ветхий. Над водою

Остался он, как черный куст.

Его прошедшею весною

Свезли на барке. Был он пуст

И весь разрушен. У порога

Нашли безумца моего

И тут же хладный труп его

Похоронили ради Бога.

Не так наглядна, как в сказке, но тем более значима эта перекличка конца поэмы с её началом. Во вступлении Петр стоит "на берегу пустынных волн", в заключении - Евгений находит свой конец на "пустынном острове", где "не взросло ни былинки". В старину рыболов бросал здесь в неведомые воды свой ветхий невод - и в конце поэмы сюда причаливает рыбак со своим неводом. В начале поэмы "чернели избы здесь и там", а в конце - "домишко ветхий..., как черный куст". Где богатые пристани, где оживленные берега, к которым стремятся толпой корабли со всех концов земли? Вместо кораблей - рыбачий челн да лодка случайного гостя, как и в начале, когда по реке лишь "бедный челн... стремился одиноко". Слово "ветхий" господствует в прологе и эпилоге обоих произведений: в сказке - "ветхая землянка", "ветхий невод"; в поэме - "ветхий домик", "домишко ветхий".

И как обобщение всего - "разбитое корыто", которое составляет точную пару разрушенному домику: "был он пуст и весь разрушен". Расколотое корыто, с которым остаётся старуха, - знак незащищенности человеческой жизни от напора стихий, знак ветхости, неспособной уберечь вещь от времени, берег от наводнения. Образ корыта отнюдь не случайно служит зачином и завершением пушкинской сказки. В сказке братьев Гримм "Рыбак и его жена", послужившей пушкинским первоисточником, оно отсутствует. Разбитое корыто соотносится с образом водной стихии, который господствует в поэме, и служит как бы аналогом тонущего корабля. Больше того, своим расколотым дном корыто являет как бы сказочный аналог всего города, каким он предстаёт в поэме, - величественным, однако с неисправимой течью в своём основании, откуда притекает разъяренная стихия. Есть начальный, неустранимый изъян в самом "проекте" человеческой цивилизации на этих топких берегах, где ее впоследствии и настигает возмездие.

Знаменательно, что действие обоих произведений завершается на пороге. "У порога нашли безумца моего" (МВ). "На пороге сидит его старуха" (СР). Порог - символ того же рубежа, что и берег (порог стихий - воды и суши), но уже внесенного в само жилище. И порог и берег в обоих пушкинских произведениях знаменуют незащищенность жилища и суши от окружающей водной стихии. Конец поэмы и сказки - это порог, на котором мы застаем тех, у которых море отобрало все, что они имели: старуху (с разбитым корытом) и Евгения (у разрушенного домика). Трещина, ведущая в дом, открывающая путь стихии, расколотость и разбитость человеческого приюта...

Таким образом, в своей переработке гриммовской сказки Пушкин сближает ее с сюжетом поэмы, усиливает ее образы, связанные с морем, водой, прибрежной жизнью, и тем самым подчеркивает общий лейтмотив обоих своих произведений. Напрасно горделивое стремленье овладеть стихией - трещины не избежать, порог не защитить. "Вкруг него вода и больше ничего!" - и в поэме и в сказке, как неожиданный, но неизбежный результат "чудотворного строительства", остается вокруг только пучина, столь же пустынная, как и в доисторические времена.

Или во сне

Он это видит? иль вся наша

И жизнь ничто, как сон пустой,

Насмешка неба над землей? (МВ)

Таким "сном пустым" проходит и в сказке, и в поэме вся череда честолюбивых затей, от "нового корыта" до "царских палат": блистающий мир развертывается - и свертывается, как мираж.

Два произведения не просто близки по системе образов - они писались одновременно, точнее, поочередно - болдинской осенью 1833-го года. 6-го октября была закончена черновая редакция "Медного всадника", а 31-го - беловая. Под сказкой стоит дата 14-ое октября: таким образом, она написана в промежутке работы над поэмой. Завершив вчерне поэму, Пушкин как бы создал ещё один её вариант, условно-сказочный, прежде чем приступил к окончательной работе над беловой редакцией. Поэма вбирает сказку и опосредуется ею в самом процессе своего создания.

Есть перекличка между ними и в заглавных образах - символических названиях металлов: "медный всадник" - олицетворение власти, "золотая рыбка" - олицетворение богатства. Металл в системе пушкинских образов противостоит воде, воплощая попытку человека покорить своей твердой воле "свободную стихию". Власть и богатство, медь и золото - вот что пленяет и завораживает как "строителя чудотворного", так и "вздурившуюся старуху".

Но между поэмой и сказкой есть принципиальная разница в сюжетном строении, выражающая в данном случае разные жанровые миросозерцания. В поэме власть над морем осуществлена уже в экспозиции и служит исходным пунктом сюжета; в сказке она остаётся последним неосуществленным пожеланием и обозначает выход к финалу. Это не просто композиционное различие. Благодаря тому, что созидательное действие Петра завершено к началу сюжета, весь он строится как самочинное действие самой стихии, а это признак трагического произведения: сама судьба, "Божья кара" постигает город. "...С Божией стихией царям не совладеть" (МВ). Сказка, напротив, трактует ту же тему комически, поскольку основной побудительный мотив состязания со стихией, с "субстанцией жизни" исходит от вздурившейся старухи. Если в трагическом действует рок, а человек претерпевает предначертанное ему свыше, то в комическом действует индивид, непомерные притязания которого выставляют его в смешном виде.

Петр, как герой трагедии, велик и страшен, ибо он, "чьей волей роковой под морем город основался", сам не ведая того, вызвал против своего творения ответную, разрушительную волю самого рока. "Ужасен он в окрестной мгле!" Сжимая всю историю основания Петербурга во вступлении к поэме, Пушкин представляет петрово свершение как исходную, неоспоримую данность, и поэтому содержанием двух последующих частей поэмы становится беспощадная игра судьбы. В сказке, напротив, весь сюжет строится на игре субъективности, действующей в разладе с объективным. Старуха ведёт себя наперекор здравому смыслу и предупреждающим знакам стихии, в её поступках и жестах явлено прежде всего сумасбродство. "Пуще прежнего старуха вздурилась". Эта "сварливая", "проклятая" баба, которая постоянно "бранится", "на чем свет мужа ругает" - выходит из предназначенной ей роли, женски и человечески смиренной, за что и получает по заслугам. Но само это возмездие, приходящее от моря, развернуто поэмой в целый сюжет, а сказкой сжато в финал: рок моментально опрокидывает все многоступенчатые построения человеческой воли.

Иными словами, в поэме действие субъекта (царя Петра) составляет краткий пролог к развернутому действию судьбы (морской стихии), описанному в двух частях поэмы; в сказке действие судьбы (тоже морской стихии) составляет краткий эпилог к развернутому действию субъекта (старухи, восходящей на царство). Это и есть разница между трагическим и комическим произведением: если первое разворачивает перед нами неизбежность объективного, второе - тщетность субъективного. Поэтому противоположные элементы: человеческое воление в поэме и воление рока в сказке - соответственно только предваряют или только завершают сюжет, образуют - в форме пролога или эпилога - начальное или конечное состояние мира, на фоне которых осмысляется основное сюжетное действие: трагическое - стихии или комическое - старухи. В раздвоившемся сюжете октября 1833 года Пушкин вывёл на сцену оба варианта человеческого самоутверждения в борьбе с роком. Пётр - трагический герой, подобно софокловскому Эдипу, который в своей царской гордыне не ведал воли судьбы; старуха подобна аристофановским героиням, с их пустым тщеславием и превышением прав, отведенных им обществом и моралью. Есть разница между роковым самовластьем, титаническая воля которого сокрушается только высшей волей самого рока, и упрямым самодурством, которое всюду выставляет и защищает свою мелкую прихоть и частный каприз. Таково соотношение этих категорий, как их анализировала на протяжении веков эстетическая мысль. Комическое выставляет глупость и тщетность человеческого воления, притязающего вершить судьбы мира, хотя предназначенного лишь к чему-то малому и частичному; трагическое обнаруживает своеволие судьбы, которая властно распоряжается даже самыми высокими и могучими частными волениями.

Эта разница распространяется и на соотношение двух других персонажей: старика и Евгения. Если старуха - сниженный, смеховой вариант самодержца, то старик - сниженный вариант "маленького" человека, судьба которого трагически раскрыта в Евгении. Оба - скромны, незлобливы, неприхотливы, не идут в своих желаниях дальше "ветхой землянки" (СР), "приюта смиренного и простого" (МВ). Их прельщает "уют" - семейная идиллия, проза и простота повседневной жизни; им кажутся вздорными поползновения к власти и "славе". Собственно, Евгений мечтает о том уделе смиренной жизни, который уже достался старику.

СР

...Они жили в ветхой землянке

Ровно тридцать лет и три года

Старик ловил неводом рыбу

Старуха пряла свою пряжу.

МВ

...Уж кое-как себе устрою

Приют смиренный и простой

И в нем Парашу успокою

..И станем жить, и так до гроба

Рука с рукой дойдем мы оба...

Но между "маленькими людьми" двух произведений есть существенная разница. Евгений дерзает грозить самодержцу, старик не смеет возразить собственной жене ("Старик не осмелился перечить, Не дерзнул поперек слова молвить"). Если старик в точности, слепо исполняет волю старухи, легко выбрасывающей его из своих барских покоев, то Евгений однажды решается на бунт, который и делает его персонажем истинно трагического произведения. В нём на миг пробуждается то великое, что ставит его заодно со всей окружающей стихией, яростно противящейся самодержцу и опрокидывающей государственные твердыни. У Евгения "по сердцу пламень пробежал, вскипела кровь..." - это почти дословно повторяет картину разбушевавшейся Невы: "ещё кипели злобно волны, как бы под ними тлел огонь".

Вообще к Евгению отнесен ряд эпитетов, ранее определявших состояние стихии, обрушившейся на город:

"глаза подернулись туманом", "он мрачен стал" - "мгла ненастной ночи", "над омраченным Петроградом";

"обуянный силой черной" - "наглым буйством утомясь";

"шепнул он, злобно задрожав" - "ещё кипели злобно волны".

Бурный пейзаж как бы врывается в рамку портрета: Нева продолжает свой бунт через Евгения. И даже сумасшествие героя - это своего рода "буйная дурь" Невы и ветров, овладевшая им. "Мятежный шум Невы и ветров раздавался В его ушах" - "Он оглушен Был шумом внутренней тревоги".

Правда, Евгений в конце концов смиряется и уже не смеет поднять смущенных глаз перед царственным истуканом. Но прежде чем смириться сердцем, он сходит с ума, и в этом - главный признак его трагической участи. Ведь бунт против реальности может выражаться и как волевое её неприятие, и как не(вос)приятие её умом, который словно бы захлопывает дверь перед явлениями внешнего мира, отказываясь воспринимать их смысл. Шум непогоды, постоянно раздающийся в ушах Евгения, переходит в смятение его ума, не устоявшего перед бессмыслицей города, основанного под морем и посылающего ко дну своих обитателей.

Сумасшествие Евгения и его вызов статуе, сходящей со своей вековечной скалы, - знак трагического разлома в порядке вещей: марионетка выходит из повиновения той государственной силе, которая дергает ее за нитку. Евгений - маленький человек по своей участи, но он превозмогает её своим внутренним отказом: он выбирает безумие. Безумие - это само по себе такой отказ, который не может быть впоследствии смягчен никаким послушанием воли. Эмоциональная вспышка Евгения кратковременна, но отказ от ума навсегда выводит его из той плоскости, где могло бы помещаться комическое. Именно потому, что самодержец в поэме - фигура трагическая, трагическим является и маленький человек, бунтующий против самодержца. Как судьба Петербурга неподвластна Петру, историческая реальность - историческому рассудку ("великой думе"), - так и, наоборот, ум Евгения неподвластен реальности. Этот разрыв между ними обозначен двояко - и равно трагически: в стихии наводнения действительность оказывается неподвластна разуму Петра, в безумии Евгения разум оказывается неподвластен действительности.

В сказке действует противоположный закон: не разрыва, а повторения. Покорность старика, из раза в раз смущенно передающего рыбке повеления старухи, - элемент комический, основанный на механике чистого повтора. В комическом персонаже нет нутра, "самости", он состоит весь из каких-то заимствованных или извне навязанных ему жестов и реплик, действует, как марионетка. Старуха повторяет свои непрерывно возрастающие требования к рыбке, а вслед за нею их повторяет старик. Это количественное нарастание, удвоение, умножение требований и просьб, отсутствие качественного сдвига - свойство комического существования. Его внутренней пружиной является каприз, а внешним проявлением - механичность, заведенность, множимость. Каприз ищет новизны, но при этом не создает и не воспринимает ничего нового, он есть пустое однообразие внутри самого многообразия. Вот почему старик и старуха - это комическая пара, возникающая на той же почве безмерных устремлений к власти, на какой возникает и трагическая пара - Петр и Евгений. Если старуха с её самодурством - пародия на трагического самодержца, то старик с его безволием - пародия на трагического безумца.

Комическое в сказке - это еще и следствие переноса государственных отношений в семейный быт, где они выступают в сниженном и перевернутом виде. (Сходство сказки с поэмой оттого и трудно поначалу заметить, что комическая альтернатива трагическому сюжету осуществлена здесь радикально, т.е. его перенесением в другой жанрово-тематический план). "Глава" семьи, муж, становится подданным государыни, своей жены, которая ни во что его не ставит, велит вытолкать взашеи, делает всенародным посмешищем ("А народ-то над ним насмеялся: "Поделом тебе, старый невежа!"").

Характеристики

Список файлов сочинения