3724-1 (634880), страница 2
Текст из файла (страница 2)
русский характер отличает "неевропейскость, непоследовательность, неопределенность воззрений и поступков, связанных с аксиологической запутанностью русского мира";
русским "отвратительна сама идея развития" (это уже Быков дополняет Ерофеева);
русский народ – народ-оборотень, в России "юродство и …наглая сила так между собой связаны, что постоянно отзываются оборотничеством, – только что перед тобой ныл юродивый, ан глядь, у него уже и нож в рукаве…" (снова Быков тычет в Распутина пальцем, что, мол, ответа не даете?! Не видите! Не хотите принимать эту "свою особенность" и все сваливаете на плохих лиц "не вашей национальности"?!)
Ерофеев, в отличие от Быкова, менее гневается на "народ-оборотень" – он радуется, что "западный читатель может вздохнуть с облегчением: он не живет в России, где так низко ценится человеческая жизнь и так много дикости". Можно легко себе представить, что говорит о русских и России этот передовик, выполнивший и перевыполнивший все планы представительства от имени "русской" литературы за рубежом. И так всегда: сделают свою выборку качеств русского человека, придадут ей "репрезентативный вид", и со всем максимально-возможным лицемерием начинают стенать о низкой цене жизни в России и ее дикости – будто не сами навязывают эту "цену" и эту меру в литературе. А то, что именно сами заинтересованно "поработали" – о том вопиют все их тексты. Их собственные слова выступают самыми главными свидетелями.
Самозванцы в лице проворных и брезгливых писателей будут, очевидно, еще какое-то время маячить в литературе, то восхищаясь, как Толстая, "народным порно", то складывая в столбики под видом стихов проблемы "запальчивой пустоты" и "фигур интуиции". Нет, ни к советской литературе стоят они прежде всего в позиции ненависти. Советская литература уже история. А именно к почвенной, давно, с XIX века, крича о ее "замшелости". Но крик этот такой сильный, наглый и страстный, что кажется странным – разве "замшелое" и "этнографическое" (читай мертвое) может вызывать такую ожоговую реакцию?
Отчего же им так физически скверно от всей этой нашей "деревенщины"? Дадим в последний раз слово В. Ерофееву: "Смысл новой русской литературы не в этнографической достоверности и не в разоблачении страны, а в показе того, что под тонким культурным покровом человек оказывается неуправляемым животным. Русский пример просто порой убедительнее прочих".
Нет, не о "неуправляемом животном", которое все еще почему-то называется человеком, написал Валентин Распутин.
Два Ивана
В центре его повествования – жизнь обыкновенной русской семьи, каких сотни тысяч. Но жизнь эту поперек переехало горе. О человеческом сопротивлении горю и писал Распутин. Самым предельным, самым отчаянным переживанием стало материнское, "разрешившееся" отмщением насильнику. Тамара Ивановна дана писателем крупно, словно в ней одной отразилась вся сила и осмысленного, и инстинктивного материнства, сохраняющего в сегодняшней русской женщине. И дело совсем не в том, что русская семья разложилась настолько, что "бабы мстят". Писатель, давшей нашей литературе глубочайшей силы женские типы, обладает (один из немногих) правильным взглядом на женщину. И сущность этого взгляда в том, что женщина – это моральный адвокат жизни. Давая жизнь, она всегда и будет защищать ее как высший дар в своих детях. Она передаст будущим поколениям те мысли, вложит те чувства, которые определят его нравственное, мировоззренческое лицо. Никакие мужские идеи без "помещения" внутрь человека (через воспитание), не имели бы реальной силы.
Сама Тамара Ивановна – деревенского корня: "все делала с заглубом, запасом" (стряпню разводила на две семьи, капусты солила столько, что сами не могли съесть), мужа выбирала не спеша, и нашла в своем Анатолии преданность и согласное понимание. Моде следовала, дав ей "притереться в народе", то есть увидев ее практичность и пользу. В город из деревни убежала рано, но и тут не "опьянилась новизной", а "продвигалась вперед неторопливыми и выверенными шагами, выстраивая свою судьбу как крепость, без единого серьезного ушиба, только дальше и дальше". Работала телеграфисткой, отдав дань детским романтическим представлением об этой профессии (по кино), но стало скучно, ушла водить грузовики (где и нашла себе мужа). Родив детей (дочь Светку и сына Ивана) запросто сменила работу (на детский сад), а вырастив детей, ушла закройщицей на фабрику. Самая простецкая судьба, самое нормальное понимание своего женского предназначения. Но вот эта нормальность и раздражает: "чистая", – пишет Быков, – "КамАЗ на ходу остановит, ребячую попу утрет…". Между тем, никакой особенной ангельской чистотой Распутин не награждает своей героини, но только характером устойчивым и крепким. И еще инстинктивным женским чутьем, вложенным в нее с детства. Героиня Распутина, работая на КамаЗЕ, приобрела совсем иной "главный урок", нежели увидел московский журналист – "было понимание, что нельзя тут, среди этого неженского дела, задерживаться надолго, иначе и сама не заметишь как превратишься в железку". При ее "уверенной и размашистой" "ступи", при ее "весомом шаге, чувствуемом землей", крепкой фигуре, немногословности и простоте отношения к жизни, перед нами все же именно "женственная женщина" (П.Е.Астафьев). Естественно, поклонники нынешней порнократической цивилизации, допускающие в нее только бизнес-леди да мисс-мира и смотрящие на женщину как орудие наслаждения, никогда не будут способны увидеть типичнейшую русскую степень женственности именно в распутинской героине. Они скорее согласятся, что "типична" ее дочь, Светка, по аттестации Быкова "девочка слабая, глупая и некрасивая. Ни к чему неспособная. И ее, такую, тем жальче. Она потом и замуж вышла (неудачно), и родила, и мать из нее получилась не ахти какая, то есть насчет нынешнего состояния местных умов и душ у Распутина никаких иллюзий нет". Потому и мстила насильнику Тамара Ивановна, что понимала тот слом в судьбе своей дочери, от которого Светка, как "росток, политый кипятком", не сможет вырасти в полную свою женскую меру. Распутин говорит нам не о ничтожном "состоянии местных умов и душ", а о трагедии таких полудетей-полувзрослых, как Светка (кстати сказать, у Распутина нет примет ее "некрасивости и глупости", и русскому сердцу ее жаль совсем не по причине "некрасивости" или "красивости"). С какой пронзительной силой написана сцена свидания арестованной матери и дочери, когда дочери было важно знать одно и только одно – от нее, оскверненной и оскорбленной, никогда не отвернется материнское сердце, никогда не погнушается мать своей несчастной дочерью.
Распутин не назвал свою повесть по имени главной героини – "Тамара Ивановна", но сказал нам, что она дочь Ивана и мать Ивана. Тут смысл любой женской судьбы, огражденной силой отца и защищенной силой сына – связать в род, растянуться душой от отца к мужу и сыну... Два Ивана (дед и внук) – это те крепкие границы женской судьбы Тамары Ивановны, которые прочертили и смысл ее жизни. От Ивана-старшего к Ивану-младшему пролегла родовая дорога этой семьи: четыре с половиной года тюремного заключения, вернее, исключения матери из жизни семьи, не стали для нее убийственно-горьки, но, напротив, заставили "заработать" высшие душевные силы. Правильность Ивана-деда (добрый, покладистый, обладающий "непробиваемой безмятежностью", ловкий в любом деле – "умел и печь сложить и песню затянуть") возвратилась правильностью Ивана-внука. Книжки и мечтательность увели из деревенского дома Тамару Ивановну, но они же вернули ее сына в родовую деревню. Кто-то скажет, что Распутин (как прежде говорили об Астафьеве) ненавидит город и все свои надежды связывает с возрождением деревни: Астафьев описывал "развратные танцы", у Распутина (коррекция времени) уже не просто о танцах идет речь, а о притоне юных проституток и наркоманов в клубе "Пионер". Иван-сын становится свидетелем самочинной расправы скинхедов над "гнездом разврата" (однако, его "душа не пустила" ни к тем, ни к другим). Но вырастающий с чувством упрямого нежелания делать то, что делают все; умеющий говорить "нет" там, где сверстники говорят "да"; всматривающийся в ту жизнь, что сгубила его сестру, много читающий – здорово и свежо даны писателем наблюдения героя за русским словом, которое приведет его позже к делу (едет на родину деда строить православный храм) – этот Иван, кажется, более других героев дорог писателю. Герой дорог самовозрастанием личности в нем. И достоинство личности в герое утверждает не конституция, не политики, не философы и не умные книги. Достоинство ее утвердил сам Господь, воплотившись в конкретную личность…
Да, Валентин Распутин вернул своего героя в деревню. Почему? Да совсем не потому, что "смотрит только назад". Просто он присоединил свой голос к тем русским классикам, для которых всегда желательным был культурно-национальный тип жизни, а не экономически-социальный. Не сегодня, и даже не в XX веке начался этот процесс, неумолимо связанный с падением, умалением самой личности. Так что не надо вопить, что "русские сами себя насилуют тысячу лет" – как народ чувствительный в существе своем, они более "податливы" к "сквернам времени", но и, одновременно, более других и долее других способны хранить свое главное сокровище – душу. Ценнее всего душа – вокруг нее у нас все вертится (и наши "мертвые души", и наши "живые трупы", и наши "живые мощи"). Душа, действительно, всего дороже практически всем героям Распутина (даже подружке Демина – "угарной бабе" Егорьевне). И это не сказка о нас, не утопия "деревенщины", но факт, но правда.
Отстаивать свой культурно-национального тип современный писатель (именно потому, что он писатель) обязан прежде всего в слове. Сколько раз почвенную русскую литературу обвиняли в "эстетической неполноценности"! Нам совершенно не нужно оправдываться – нужно попросту взять и сравнить. Сравнить, например, "блестящего стилиста" Т.Толстую с ее "изысканной сложностью" лучшей поры (рассказами конца 1980-х годов) и народного писателя В.Г.Распутина любой его творческой поры. "Герой" рассказа "Петерс" – "…холодный куриный юноша, не познавший ни любви, ни воли, – ни зеленой муравы, ни веселого круглого глаза подруги". Ему, этому "куриному юноше", Петерс "должен был сам ножом и топором вспороть грудь и вырвать ускользающее бурое сердце, алые розы легких и голубой дыхательный стебель, чтобы стерлась в веках память о том, кто родился и надеялся, шевелил молодыми крыльями и мечтал о зеленом королевском хвосте, о жемчужном зерне, о разливе золотой зари над просыпающимся миром". Восхищает ли вас "подчинение страшного и непонятного эстетической доминанте"? Трогают ли "неожиданные сравнения и метафоры"? Живит ли "круглый глаз подруги" в качестве "фольклорной традиции"? Пожалуй, можно и согласиться с критиками, утверждающими, что у писательницы доминирует некий "культурный логос". Только для нормального слуха этот "логос" добывается как-то уж слишком натужно, с помощью "шантажа слова", пусть и помещенного в "зону сознания".
Не услышать подлинности слова Распутина, то есть слившимися в нем этики и эстетики, на мой взгляд, может только очень обделенный или очень одурманенный человек: "Но когда звучит в тебе русское слово, издалека-далёко доносящее родство всех, кто творил его и им говорил; когда великим драгоценным закромом, никогда не убывающим и не теряющим сыта, содержится оно в тебе в необходимой полноте, всему-всему на свете зная подлинную цену; когда плачет оно, это слово, горькими слезами уводимых в полон и обвязанных одной вереей многоверстовой колонны молодых русских женщин; когда торжественной медью гремит во дни побед и стольных праздников; когда безошибочно знает оно, в какие минуты говорить страстно и в какие нежно, приготовляя такие речи, лучше которых нигде не сыскать и, как напитать душу ребенка добром и как утешить старость в усталости и печали – когда есть в тебе это всемогущее родное слово рядом с сердцем, душой, напитанных родовой кровью, – вот тогда ошибиться нельзя. Оно, это слово, сильнее гимна и флага, клятвы и обета; с древнейших времен оно само по себе непорушимая клятва и присяга. Есть оно – и все остальное есть, а нет – и нечем будет закрепить самые искренние порывы".
И если в первом случае слово "хочется съесть…, урча и причмокивая" (Акунин о Толстой); то в нашем случае, у Распутина, слово хочется сохранить, любоваться его нежной и пламенной силой.
Говорят, что в Вологодской области скоро начнут строить "образцовую деревню". И это не шутка. Очевидно, древний Великий Устюг, ставший коммерческой "родиной деда Мороза", пополнится еще одним туристическим местом: образцово-показательной русской деревней с прялками и домотканными половиками, с рогульками и кружевами. Быть может и мужичка какого приоденут, да на печку взгромоздят в качестве живого экспоната… Можно ли сомневаться, что к культурно-национальному типу такая деревня будет иметь только ложное отношение? Нет, не о "потемкинской деревне" настойчиво твердит нам Валентин Григорьевич Распутин.
Конфликт с какой жизнью?
Писателю давно уже навязывают "конфликт с действительностью", похваливают "чутье на иррациональную, страшную, подпочвенную правду о России", подчеркивают мастерство "в изображении страдания, в живописании людей, потерявших себя" (Д.Быков). Новая повесть Распутина (как и все творчество) не дает, на мой взгляд, оснований для столь чудовищных похвал.
"Потерявшие себя" Светка и муж героини Анатолий (совсем не слабый, а только подтверждающий ту аксиому, что психически женщина способна вынести многие тяжести легче, чем мужчина) имеют веские основания для переживания трагичности своего положения. Анатолию, стиснутому горем больше других, отдал писатель размышления об "искаженной действительности", "зарешеченной жизни": "Всегда казалось само собой разумеющимся, заложенным в основание человеческой жизни, что мир устроен равновесно, и сколько в нем страдания, столько и утешения. Сколько белого дня, столько и черной ночи. Вся жизненная дорога выстилается преодолением одного и постижением другого. Одни плачут тяжелыми, хлынувшими из потаенных недр, слезами, другие забывчиво и счастливо смеются, выплескиваясь радужными волнами на недалекий берег… Исподволь, неслышимым перетеканием, переместились горизонты восхода и заката солнца, и все, что подчинялось первичному ходу тепла и света, неуклюже и растерянно оборотилось противоположной стороной. Стал замечать Анатолий, что, если и смеются вокруг, то натужно или грубо, без трелей серебристого чувственного выплеска, который прежде и в посторонних людях умел заразительно затронуть потаенные колокольцы, а уж если страдают, то бездонно и горько. Лица унылые, скорбные или уж нахальные, ко всему готовые, но те и другие как две стороны одной искаженной действительности". Но взгляд, способный видеть внешние "искажения" и "внутреннюю слизь" уже только тем, что осознает их и видит, утверждает иные стороны действительности. Юный Иван знает о возможности и в хищное время быть "не дробью" человека, а "самостоятельной единицей"; слово родное, "давно стучащееся в стенки" души вытолкнуло его в более верный – духовный мир, где и "коренится прочность русского человека". Старый Иван тоже знает о жизни гораздо большее, чем предлагают видеть поклонники "русской трусости". Он знает, что "природу (т.е. породу – К.К.) не спрячешь, она себя обязательно покажет": "Мы, русские, большой наглости не выдерживаем. Маленькой, гонору всякого, этого и у нас самих в достатке, а большую, которая больше самого человека, то ли боимся, то ли стыдимся…". Впрочем, "боимся" до поры до времени – потом и отвечаем, как сам Иван – наглому переселенцу, как дочь его – "намеренному бесстыдству и гадости" кавказца.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
