3719-1 (634876), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Возможно, именно под влиянием поэзии Пушкина Гончаров начинает уже после переводов прозы Э. Сю писать стихи. В рукописном альманахе Майковых "Подснежник" он помещает стихотворения "Отрывок из письма к другу", "Тоска и радость", "Романс", "Утраченный покой" в 1835-1836 гг. Известно, что часть этих стихотворений Гончаров процитировал в своем первом романе как стихи Александра Адуева. Факт этот имеет прямое отношение к нашей теме, давая ключ к объяснению своеобразия "пушкинских" настроений Гончарова в середине 30-х годов.
Дело в том, что указанные стихотворения Гончарова весьма типичны для романтической поэзии 30-х гг. Это романтические стихи в полном смысле слова, - и скорее можно говорить в данном случае о влиянии Владимира Григорьевича Бенедиктова, чем Пушкина. С Бенедиктовым он познакомился у Майковых (хотя знакомство могло состояться и на службе, ибо Бенедиктов, как и Гончаров, служил в Министерстве финансов), и весьма высоко ценил его поэтический дар. В "Заметках о личности Белинского" (1874) Гончаров не соглашается с уничижительным тоном в заметке критика о творчестве Бенедиктова: "Кукольник и Бенедиктов, оба с значительными талантами, явились на свою беду последними могиканами старой "риторической", как прозвал ее Белинский, школы… Зная лично Бенедиктова, как умного, симпатичного и честного человека, я пробовал спорить с Белинским, объяснял обилием фантазии натяжки и преувеличения во многих стихотворениях, - указывал, наконец, на мастерство стиха и проч." (VIII, 55). В статье "Стихотворения Владимира Бенедиктова" В.Г. Белинский писал: "В стихотворениях г. Бенедиктова все недосказано, все неполно, все поверхностно… У него нельзя отнять таланта стихотворческого, но он не поэт". Книга Бенедиктова, изданная в 1835 г., имела громкий успех и через год была переиздана вторым изданием. Не один Гончаров увлекался тогда его поэзией, в то время и Тургенев целовал имя Бенедиктова на обложке книги. "Среди современников, ценивших поэзию Бенедиктова, - литераторы самой различной ориентации: В.А. Жуковский, П.А. Вяземский, А.И. Тургенев, П.А. Плетнев, С.П. Шевырев, А.А. Краевский, Ф.И. Тютчев, О.И. Сенковский, Н.А. Бестужев… Явное влияние Бенедиктова сказалось в последних сборниках А.А. Фета "Лирический пантеон" и Н.А. Некрасова "Мечты и звуки" (оба - 1840)…"
Стихи Гончарова насыщены романтическими штампами. Здесь и "страдалец с пасмурным челом", и "робкие уста", и "чувств возвышенных чета", "смерти страшный след" и. т. п. Сами по себе они довольно слабы, носят явно подражательный характер, но в данном случае важен не уровень мастерства, а направленность гончаровских стихотворений. В чем же дело? Как смог Гончаров одновременно говорить о глубоком влиянии Пушкина на свой поэтический мир, - и писать настолько романтические стихи?
На наш взгляд, дело состоит в своеобразии трактовки молодым автором поэзии Пушкина. В середине 30-х годов Гончаров сам еще во многом романтик, и Пушкина трактует именно с романтической точки зрения, отыскивая у него родственное себе романтическое миросозерцание. Об этом свидетельствует роман "Обыкновенная история", в котором Гончаров изображает в сущности самого себя в 30-е годы. Александр Адуев часто цитирует Пушкина, - и цитирует как истинный романтик, в изобилии выбирая из пушкинской поэзии романтические строки. Выслушав советы дяди о жизни, Александр возражает: "Это какая-то деревянная жизнь… прозябание, а не жизнь! прозябать без вдохновения, без сил, без жизни, без любви…" Романтический культ чувства, сердца (в противоположность "холодному рассудку") заставляет героя легко отыскивать у Пушкина созвучные строки: "О люди, люди! Род, достойный слез и смеха!" "Я пережил свои страданья, я разлюбил свои мечты", "Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей…" Александр Адуев (Гончаров 30-х гг.) выбирает из реалистического целого настроения, образы, мотивы (одиночества, тоски, презрения к толпе), которые можно трактовать как романтические. Отсюда ясно, что для Гончарова в середине 30-х гг. Пушкин важен и интересен прежде всего в своем романтическом выражении. В Пушкине Гончарова интересует то, что предшествует появлению М.Ю. Лермонтова. Исследователь О.А. Демиховская убедительно сопоставила текст лермонтовской "Исповеди" и гончаровское стихотворение "Отрывок из письма к другу" (1835), сказав, что здесь: "…особенно чувствуется влияние М.Ю. Лермонтова. Поэтический параллелизм стихийности бури и душевных волнений навеян "Исповедью" (1830) М.Ю. Лермонтова". При этом только стоит упомянуть, что для Гончарова Лермонтов - это как бы продолжение Пушкина:"Даже Лермонтов, фигура колоссальная, весь, как старший сын в отца, вылился в Пушкина. Он ступал, так сказать, в его следы. Его "Пророк" и "Демон", поэзия Кавказа и Востока и его романы - все это развитие тех образов поэзии и идеалов, какие дал Пушкин" (VIII, с. 76-77). Восприятие Пушкина у романиста со временем менялось и обогащалось. Хотя основа отношения была заложена именно в указанное время - с конца 20-х до середины 30-х годов.
Стихотворения Гончарова, помещенные в "Подснежнике", говорят об увлечении именно "романтическим" Пушкиным и романтической поэзией в целом. Но уже повесть "Лихая болесть", также увидевшая свет в "Подснежнике" (1838), свидетельствует об огромной поэтической работе, проделанной Гончаровым, о его стремлении уйти от романтических шаблонов. П. Николаев заметил , что пушкинское влияние мы находим "в романах Гончарова, может быть сильнее всего именно в "Обрыве". Но в первых литературных опытах вряд ли это обнаруживается". Но на самом деле ранняя проза Гончарова обнаруживает явственные следы пушкинского влияния. Не только пародирование романтизма, но и простота повествования, отличают гончаровские "Лихую болесть" и "Счастливую ошибку" от романтической прозы 30-х гг. (например, Н. Полевого, Марлинского и др.), свидетельствует о серьезных уроках автора "Повестей Белкина". Вполне можно согласиться с мнением Л.М. Лотман о том, что "в рассказах Гончарова "Лихая болесть" и "Счастливая ошибка"… ощущается сознательное стремление следовать традициям прозы Пушкина. Четкие характеристики героев, тонкая авторская ирония, точность и прозрачность фразы… в этих произведениях Гончарова можно отметить воздействие "Повестей Белкина" Пушкина".
Пушкин учит Гончарова уходить от ложноромантической напыщенности тона, воспринимать жизнь в ее простоте, освобожденной от каких бы то ни было "увлечений", приводящих к сложным крайностям.
Автор "Лихой болести", впрочем, нащупывает свою манеру повествования, которая будет впоследствии развита в романах.
Речь идет прежде всего о способах психологической обрисовки характеров, а также о специфическом гончаровском юморе, окрашивающем все повествование в неповторимые тона. Гончаров с самого начала не претендовал на создание лаконичной "пушкинской" прозы. В каждой фразе он высказывался как наблюдатель нравов, иногда резонер и всегда - как иронически-проницательный человек.
Влияние Пушкина-прозаика не следует и преувеличивать. Ибо не менее заметно в первых прозаических опытах Гончарова влияние Гоголя, хотя в упомянутом письме к Л.А. Полонскому от 20 мая 1880 г. он замечал: "Лермонтов и Гоголь не были собственно моими учителями".
В "Счастливой ошибке" можно увидеть неоспоримо гоголевские приемы повествования. Не случайно в качестве эпиграфа к повести приведены гоголевские слова: "Господи Боже ты мой! и так много всякой дряни на свете, а ты еще жинок наплодил!". Самый тон обращения к читателю в "Счастливой ошибке" временами (особенно в начале, где автор еще как бы выходит на сцену и представляется) сбивается на специфический гоголевский сказ: "Однажды зимой в сумерки… Да! позвольте прежде спросить любите ли вы сумерки?" И вскоре затем: "О как я люблю сумерки, особенно когда переношусь мысленно в прошедшее! Где ты, золотое время? воротишься ли ты опять? скоро ли?" это место просто не может не напоминать гоголевское: "Знаете ли вы украинскую ночь?" и. т. д. Обращение к читателю типа: "посмотрите зимой в сумерки на улицу", или: "теперь войдем в любой дом" и др. - тоже сразу выдают источник заимствования. А начало повести говорит о сознательно воспроизводимой Гончаровым ассоциации с мотивами "Петербургских повестей" и гоголевской манерой повествования: "Да и как не любить сумерки? Кто их не любит? Разве только заблудившийся путник с ужасом замечает наступление их, и расчетливый купец, неудачно или удачно торговавший целый день, с ворчаньем запирает лавку, еще - живописец, не успевший передать полотну заветную мечту, с досадой бросает кисть, да поэт, житель чердака, грозит в сумерки проклятием Апокалипсиса лавочнику, который не отпускает в долг свечей" и. т. д. Все эти купцы, лавочники, бедные поэты, живописцы да и самые сумерки, - все это еще пока "не гончаровское". Все это в дальнейшем почти не попадает в его произведения. Все это - сумеречный гоголевский Петербург. В повести явственно слышны гоголевские лирические интонации.
Впрочем, "Счастливая ошибка" не менее "пушкинская", чем "Лихая болесть". Здесь даже прямо упомянут "Евгений Онегин", к которому отсылает автор (XXIII строфа I-ой главы).
Первые повести Гончаров не вспоминает, считая их, очевидно, ученическими уроками. И прежде всего - у Пушкина: "Лермонтов и Гоголь не были соответственно моими учителями: я уже сам созревал тогда! Только когда Белинский регулировал весь тогдашний хаос вкусов, эстетических и других понятий и прочее; тогда и мой взгляд на этих героев пера стал определеннее и строже. Явилась сознательная критика, а чувство к Пушкину оставалось то же".
Итак, Лермонтов и Гоголь влияют на Гончарова тогда, когда он "уже созревал…". Пушкин дал образцы литературной нормы. Отсюда и острое восприятие пушкинской гибели: "Я помню известие о его кончине… надо всем господствовал он. И в моей скромной чиновничьей комнате, на полочке, на первом месте стояли его сочинения, где все было изучено, где всякая строчка была прочувствована, продумана… И вдруг пришли и сказали, что он убит, что его больше нет… это было в департаменте. Я вышел в коридор и горько-горько, не владея собою, отвернувшись к стенке и закрывая лицо руками, заплакал… Тоска ножом резала сердце, и слезы лились в то время, когда все еще не хотелось верить, что его уже нет, что Пушкина нет! Я не мог понять, чтобы тот, пред кем я склонял мысленно колени, лежал без дыхания. И я плакал горько и неутешно, как плачут при получении известия о смерти любимой женщины. Нет, это неверно - о смерти матери. Да! Матери…"
Основа гончаровских романов - это рассказ человека о печальной закономерности его несовершенной жизни. Это повествование о постепенной утрате лучших свойств молодой души - искренности, высоких помыслов, честной и глубокой любви, дружеского, открытого отношения к людям… В "Обыкновенной истории", "Обломове", "Обрыве" Гончаров мечтает о человеческом совершенстве и изображает господствующую в реальности дисгармонию.
В одном из писем к С.А. Никитенко Гончаров разъясняет свою сокровенную мысль:"Скажу Вам, наконец, вот что, чего никому не говорил: с той самой минуты, когда я начал писать для печати.., у меня был один артистический идеал: это - изображение честной, доброй, симпатичной натуры, в высшей степени идеалиста, всю жизнь борющегося, ищущего правды, встречающего ложь на каждом шагу, обманывающего и, наконец, окончательно впадающего в апатию и бессилие от сознания слабости своей и чужой, то есть вообще человеческой натуры" (VIII, 366).Тема утраты лучших молодых чувств и стремлений, тема охлаждения к жизни, когда человек в результате "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет" приходит к скепсису, апатии, - эта тема слишком широко и слишком полно представлена в мировой литературе, чтобы связывать разработку ее у Гончарова только с Пушкиным, с его поэзией. Но сам факт обращения к Пушкину в плане этой проблемы - вряд ли можно поставить под сомнение. Ведь уже в "Обыкновенной истории" Гончаров беспрестанно цитирует Пушкина, причем явно выделяется тема нравственно-душевного охлаждения, разочарования. В частности, Александр Адуев обращается к пушкинским строкам: "Я пережил свои страданья, Я разлюбил свои мечты…" Тема эта многообразно развита Пушкиным в лирике первой половины 20-х годов. Пушкин писал об этом и в прозе: "В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковесно и нежно. Мало-помалу вечные противоречия рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души" (XI, 30).
Имя Пушкина сопровождает Гончарова в течение всей его жизни. Пушкин для него - не только начало всех начал, но и главный критерий. О чем бы ни зашла речь, - Гончаров склонен обращаться к авторитету Пушкина. Оттого почти в каждом гончаровском произведении, в каждой статье, письме можно встретить имя его любимого писателя. Без преувеличения можно сказать, что автор "Евгения Онегина" был для него всем, и что без Пушкина мы не имели бы Гончарова. Все упоминания великого поэта носят у Гончарова не просто восторженный характер, - они значительны в своей содержательности и даже особого рода категоричности, как, например, в "Необыкновенной истории", где романист писал: "Я давно перестал читать русские романы и повести: выучив наизусть Пушкина, Лермонтова, Гоголя, конечно, я не мог удовлетворяться вполне даже Тургеневым, Достоевским, потом Писемским…".
В статье "Лучше поздно, чем никогда" Гончаров сделал важное признание:"…От Пушкина и Гоголя в русской литературе теперь еще пока никуда не уйдешь. Школа пушкино-гоголевская продолжается доселе, и все мы, беллетристы, только разрабатываем завещанный ими материал. Даже Лермонтов, фигура колоссальная, весь, как старший сын в отца, вылился в Пушкина. Он ступал, так сказать, в его следы… Пушкин - отец, родоначальник русского искусства, как Ломоносов - отец науки в России. В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках… Пушкин, говорю, был наш учитель – и я воспитался, так сказать, его поэзиею. Гоголь на меня повлиял гораздо позже и меньше; я уже писал сам, когда Гоголь еще не закончил своего поприща. Сам Гоголь объективностью своих образов, конечно, обязан Пушкину же…" (VIII, 111-112).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
