2742-1 (634670), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Я, отрок, зажигаю свечи,

Огонь кадильный берегу.

Она без мысли и без речи

На том смеется берегу.

Люблю вечернее моленье

У белой церкви над рекой.

Передзакатное селенье

И сумрак мутно-голубой.

Покорный ласковому взгляду,

Любуюсь тайной красоты,

И за церковную ограду

Бросаю белые цветы.

Падет туманная завеса,

Жених сойдет из алтаря.

И от вершин зубчатых леса

Забрезжит брачная заря.

(1902, I, 204.)

Совершенно очевидно, что здесь перед нами — вовсе не риторическая декларация типа: «Мой челн сквозь время, сквозь мир помчится»... У Блока, как и у Белого, лирический герой мистически воспринимает мир: это человек определенного духовного склада. Но это — реальный человек, полный тревог и радостного ожидания, молящийся в белой церкви, зажигающий свечи, встречающий возлюбленную цветами, покорный ее красоте. Он верит, что падет «туманная завеса» жизни и придет, наконец, «брачная заря» для возлюбленного, для преображенного мира. И вот почему все изобразительные средства стихотворения — бытовые и психологические детали, эпитеты, метафоры и даже специфически символические образы («белые цветы», «брачная заря») — все естественно входит в ткань стихотворения, в котором нет и тени декларации или «теоретизирования».

А вот стихотворение, в котором поэтически воплощен непосредственно образ Прекрасной Дамы, Души мира. Здесь любовь дается в ее восприятии:

Мой любимый, мой князь, мой жених,

Ты печален в цветистом лугу.

Повиликой средь нив золотых

Завилась я на том берегу.

Я ловлю твои сны на лету

Бледно-белым прозрачным цветком,

Ты сомнешь меня в полном цвету

Белогрудым усталым конем.

Ах, бессмертье мое растопчи, —

Я огонь для тебя сберегу.

Робко пламя церковной свечи

У заутрени бледной зажгу.

В церкви станешь ты, бледен лицом,

И к царице небесной придешь, —

Колыхнусь восковым огоньком,

Дам почуять знакомую дрожь...

Над тобой — как свеча — я тиха.

Пред тобой — как цветок — я нежна.

Жду тебя, моего жениха,

Все невеста — и вечно жена.

(1904, I, 315)

Если не знать, что это стихотворение — звено из «Стихов о Прекрасной Даме», его можно воспринять, как прекрасную лирическую пьесу о любви девушки, которая всегда мысленно с любимым — князем, женихом. С ним она в печали и радости, среди золотых нив и в церкви, наяву и во сне. Она является к нему жадной повиликой, нежным цветком, колыханием огонька, тихой свечой, освящая молитву. И она готова все принять от любимого: пусть «сомнешь меня в полном цвету... растопчешь бессмертье мое». Ибо робко и нежно, неудержимо и сильнее смерти звучит одно: «жду тебя — моего жениха»...

Любопытно, что в начальном вариаите это стихотворение называлось «Вечно», как бы сознательно перекликаясь с цитированным выше стихотворением А. Белого «Образ Вечности».

Но у Белого — абстрактно-космическая поэтика, а у Блока — жизненная органичность изобразительных средств, особенно тонких метафорических параллелей.

Можем сделать некоторые выводы. Лирика Блока периода «Прекрасной Дамы», несомненно, мистична. Это любовь к «Вечной Жене», «Невесте», несущей возрождение мира. Но лирика эта отличается от поэзии других теургов, по крайней мере, двумя чертами. Образ Прекрасной Дамы у Блока, говоря его словами, — «сладостная и упорная жизненная сила», а не начало аскетизма, страдальчества, жертвенности, проповедуемой Вяч. Ивановым; и тем более это — не мрачные страсти-мордасти А. Белого об Антихристе и «багрянице в терниях». Во-вторых, поэзия раннего Блока — не стихотворная иллюстрация философской концепции Соловьева, а поэтическое воплощение конкретных переживаний мистически настроенного человека, по-своему воспринявшего идею Вечной Женственности: его любви, чаяний, стремлений.

Не случайно поэтому возникло мнение Чуковского, что «Стихи о Прекрасной Даме» — повесть о подростке, столь восторженно влюбившемся в соседку, что создал из нее Лучезарную Деву». Для этого надо лишь, как советует критик, «отбросить торжественные, выспренные образы». Эту же мысль В. Орлов формулирует несколько осторожнее: «Стихи о Прекрасной Даме» при всей сгущенности мистической окраски — стихи, обогатившие русскую классическую лирику любви и природы, вне каких бы то ни было мистических осмыслений и толкований.

Однако рассматривать молодого Блока «вне мистического осмысления», сводя «сгущенную мистичность» к «окраске» (т. е. к чему-то внешнему), вряд ли возможно. По собственным словам поэта, «всем существом его овладела тогда мистика». И это отнюдь не случайность, а продолжение давнишней религиозности, характеризовавшей его с ранних лет, характерной и для многих стихов Ante lucem. Отбрасывать это — значит отбросить существеннейшую сторону мировоззрения поэта, ту духовную почву, которая взрастила его и на которой с самого начала возникла борьба между «небом и землей», религиозностью и «богоборчеством»; возникла глубокая раздвоенность поэта, проходящая через все его творчество.

Неоправданна и противоположная крайность: осмысление раннего Блока как поэта цельной религиозности, верного инока Софии, самые «сомнения» которого, по словам В. Жирмунского, «не признак неверия, а выражение слабости перед чудесным даром».

Между тем, «сомнения» Блока имели более глубокие основания и более серьезный смысл. «Сомнения» эти — все же признак «неверия» или, по крайней мере, признак внутреннего возмущения, протеста поэта против мистики. И характерно, что эти «сомнения» перерастали порой в прямое осмеяние мистических стремлений. Правда, сам Блок воспринимал этот бунт как «кощунство», «богохульство», «мистическую вину». Не случайно еще в 1907 году в письме к Белому он признает стихи «Ненужная весна» и «Балаганчик» «кощунством» (VIII, 199).

Мучимый противоречиями, Блок признавался, что, действительно, хоть и с «болью», подчас «издевается над святым», что он вообще несет свои «психологические свойства, как крест», что «темный, не зная России», он «мучается ею» и поэтому «хватается за Волгу, за Скитальца» (т. е. за демократических писателей); что он вообще «неуравновешен» и рядом с остро мистическими переживаниями переходит к «забвению обо всем».

И вот все эти сомнения, колебания, противоречия, все это антирелигиозное «кощунство» Блока, о котором он (в частности в письме к Белому) говорит теоретически, выразилось поэтически в «Стихах о Прекрасной Даме». А так как Блок, по собственному признанию, не умел теоретизировать, то естественно, что свои переживания он наиболее полно выразил в стихах, прежде всего — в образе «Двойника», важнейшем втором образе «Стихов о Прекрасной Даме».

По существу, «Двойник» — продолжение знакомой уже нам по Ante lucem борьбы между «небом и землей», земными страстями и небесной любовью, религией и «богоборчеством». Но вместе с перерастанием религиозных настроений в «сознательную» мистику борьба этих начал усиливается и земное предстает уже как «кощунство». «Язычество» поэтому теперь — греховная сила, продолжающая, однако, предъявлять свои «права», свою природную и ничем не победимую власть над поэтом. И вот почему, несмотря на то, что с мистической точки зрения «Двойник» — проклятие и зло, Блок снова и снова обращается к нему.

Впервые поэт отмечает в своих записях появление двойника в конце апреля 1901 года: «На полях моей страны появился какой-то бледный призрак (двойники уже просятся на службу), которого изгоняет порой дочь блаженной стороны». Это вызывает «замешательство». «Забылись вечные слова», — признается Блок. И он устремляется «навстречу вешнему расцвету», перед ним видения земли, «исторгающие слезы у огонь и песню». «Кто-то нашептывает, что я вернусь некогда на то же поле другим... поэтом и человеком, а не провидцем и обладателем тайны». Однако для Блока, которым в это время еще владеют мистические взгляды, возвращение к земле представляется изменой: «...вернусь потухшим, измененным злыми законами времени». «Так, неготовым, раздвоенным я кончаю первый период своей мировой жизни», — заключает Блок (VII, 348, 349, 350;I, 351).

Раздвоенным Блок, однако, оказался не только в этот период: раздвоенность — неизменный спутник и его мистики и всей поэзии.

Сказанным объясняется, почему Блок рисовал своего двойника больным стариком, арлекином, шутом... Как мистик, он отталкивался от него, считал его губительным. Он хотел остаться верным «милому призраку», хотел остаться «провидцем, обладателем тайны». Но иллюзорность и ложь мистических стремлений вновь и вновь предстают с неотразимой силой. Вот характерные строки из стихотворения, которое, нужно думать, не случайно имело в рукописи три варианта заглавия: «Поэт», «Старик», «Еще старик»:

И я, опять больной и хилый,

Ищу счастливую звезду,

Какой-то образ, прежде милый,

Мне снится в старческом бреду.

Быть может, память изменила,

Но я не верю в эту ложь,

И ничего не пробудила

Сия пленительная дрожь.

Все эти россказни далече —

Они пленяли с юных лет,

Но старость мне согнула плечи,

И мне смешно, что я поэт...

Устал я верить жалким книгам

Таких же розовых глупцов!

Проклятье снам! Проклятье мигам

Моих пророческих стихов!..

(1903, I, 281)

Блок говорит здесь об утерянной своей «вере», раздвоенности, как о постоянном «скепсисе», как об отрицании, насмешке, глумлении над мистикой. И важнее всего, что говорит он об этом единственно подлинным для Блока языком поэта. И даже в пору «расцвета» мистических настроений он по-разному варьирует эту тему:

Боюсь души моей двуликой

И осторожно хороню

Свой образ дьявольский и дикий

В сию священную броню.

В своей молитве суеверной

Ищу защиты у Христа.

Но из-под маски лицемерной

Смеются лживые уста.

(1902, I, 187)

О, если только заметят, заметят,

Взглянут в глаза мне за пестрый наряд! —

Может быть, рядом со мной они встретят

Мой же —лукавый, смеющийся взгляд!..

О, разделите! Вы видите сами:

Те же глаза, хоть различен наряд!..

Старый — он тупо глумится над вами,

Юный — он нежно вам преданный брат!

(1903, 1, 288)

Каковы же подлинные причины этой раздвоенности, постоянных сомнений поэта, «страшных» изменений облика Дамы («Но страшно мне: изменишь облик Ты» (1,94)?

Вообще говоря, объяснения возникают разные. «Мистическое» — в духе указаний Вл. Соловьева, что могут появляться обманчивые образы Вечной Жены, ибо «древний змий хочет потопить Жену, облеченную в солнце, в ядовитых потоках благовидной лжи, правдоподобных обманов». Биографическое: Любовь Дмитриевна с большим трудом входила в мир мистической символики, «бунтуя» против превращения ее в «идеальнейшую отвлеченность». Можно видеть в этих сомнениях и естественный протест художника против абстрактного мистического мира, который по самому своему существу противопоказан образному воплощению в искусстве. Однако самая главная причина заключается в том, что мистика, как всякая религия, духовно опустошает человека. Материалистическая философия давно выяснила эту роль религии. Плеханов говорил вслед за Фейербахом: «Религия опустошает человека и природу, приписывая все их лучшие свойства богу». Энгельс, развивая эту мысль, писал, что религия есть по своему существу опустошение человека и природы, лишение всякого содержания, перенесение этого содержания на фантом потустороннего бога. В силу этого возникает разрушительное действие религии на искусство. Освобождение искусства от религии есть, поэтому, освобождение его человечности. Величие Гете, — как замечает Энгельс, — состоит именно в человечности, в эмансипации искусства от цепей религии. Маркс определял религию как «самосознание и самочувствие такого человека, который или еще не приобрел или же опять потерял самого себя». Религиозные люди, отмечает Плеханов, «ищут пути на небо по той простой причине, что сбились с дороги на земле».

Религиозность (а позже мистицизм) раинего Блока — это религиозность человека, который еще не приобрел самого себя. Как «гуманист по происхождению», которому всегда было «жаль людей, лишенных крова», который с ранних лет думал о людях, о России, стремился «бороться с мраком», Блок и Вечную Женственность осмыслил по-своему: как великую «жизненную силу», несущую спасение от мрака.

Безусловно, это было неосуществимое стремление человека, «сбившегося с дороги на земле», найти решение мучивших его вопросов в «небе». И постоянно всем своим существом здорового человека и гуманиста чувствуя ложность небесных путей, Блок «лукаво смеялся», «глумился» над мистикой и вновь обращался к земле.

Характеристики

Список файлов сочинения