1362-1 (634481), страница 3
Текст из файла (страница 3)
И любим, как родную мать,-
написал Николенька и вдруг чувство стыда от сделанной неправды охватывает его. "Зачем я написал: как родную мать? ее ведь здесь нет, так не нужно было и поминать ее; правда, я бабушку люблю, уважаю, но все она не то... зачем я написал это, зачем солгал?"
Но переделывать стихи уже некогда, и Николенька идет к бабушке в страхе, что взрослые справедливо обвинят его в бесчувственности, а отец щелкнет по носу и скажет: "Дрянной мальчишка, не забывай мать... вот тебе за это!"
Но, к удивлению ребенка, ничего не случается, отец остается спокоен, а бабушка, выслушав стихи, произносит: "Charmant", и целует Николеньку в лоб. Этим поцелуем и этой похвалой нравственно глуховатый мир взрослых людей как бы отменяет всю глубину и нешуточность детских сомнений Николеньки.
Финал "Детства" - смерть матери, разлука с мирными хранителями детской непосредственности и чистоты Карлом Ивановичем и Натальей Савишной. У гроба матери мы уже не узнаем Николеньку: перед нами отрок, относящийся к жизни недоверчиво, подозрительно, с обостренным самоанализом, принимающим болезненный оттенок эгоизма и тщеславия. Мальчик замечает, что в окружении других людей он не столько переживает горе непосредственно, сколько заботится о том, какое впечатление производит на окружающих. Стараясь показать, что он убит горем больше всех, Николенька одновременно презирает себя за то, что в стремлении "казаться" он теряет способность глубокого искреннего чувства.
Совершенно не так переживает горе Наталья Савишна: "впалые влажные глаза ее" выражают "великую, но спокойную печаль". Она твердо надеется, "что Бог ненадолго разлучил ее с тою, на которой столько лет была сосредоточена вся сила ее любви".
Но уходят из жизни Николеньки те, кто способен на чистую, бескорыстную любовь и самоотвержение, а приходят на смену люди, пробуждающие в нем игру самолюбивых, тщеславных чувств. С первой главой "Отрочества" "Поездка на долгих" в книгу вторгается мотив необратимых перемен. После смерти матери дети возвращаются в Москву, в мир светских, "фальшивых" отношений. В пути их застает гроза - первое трагическое ощущение отроком, утратившим полноту детского восприятия, вопиющей дисгармонии (*90) в мире природы, а одновременно и в мире людей. Громовой удар совпадает с появлением страшного нищего, внезапно оказавшегося перед бричкой, в которой едет Николенька.
Перемены обнаруживаются и во внутреннем мире героя. В главе "Новый взгляд" из уст дочери гувернантки Катеньки Николенька слышит горькие слова о том, что им скоро придется расстаться: "вы богаты - у вас есть Петровское, а мы бедные - у маменьки ничего нет". Отрок пытается по-детски разрешить эту несправедливость. "Что ж такое, что мы богаты, а они бедны? - думал я,- и каким образом из этого вытекает необходимость разлуки? Отчего ж нам не разделить поровну того, что имеем?" Но теперь этот детский порыв внутренне обессилен "взрослым" самоанализом. Далеко не детский "практический инстинкт" уже подсказывает Николеньке, что девочка права и неуместно было бы объяснять ей свою мысль.
Отрочество - чрезвычайно болезненный этап в жизни человека. Душа отрока потрясена распадом: утрачена непосредственная чистота нравственного чувства, а вслед за ним и счастливая способность легко и свободно восстанавливать полноту и гармонию в общении с людьми. Лишенный охраняющей защиты, внутренний мир отрока открыт для восприятия лишь отрицательных эмоций, усугубляющих душевную катастрофу, переживаемую им. Отрок мучительно самолюбив и слишком сосредоточен на своих чувствах, ибо доверие к миру он утратил. В этой ситуации особенно губительным для его незащищенной души оказывается влияние светских отношений, иссушающих живые источники любви. Вместо ласковых, умеющих прощать обиды Карла Ивановича и Натальи Савишны Николеньку окружают в отрочестве люди, занятые самими собой: своими печалями и болезнями, как бабушка, своими удовольствиями, как отец. На смену добродушному Карлу Ивановичу приходят равнодушные к отроку педагоги "с злодейскими полуулыбками", как будто специально задающиеся целью унижать и травмировать детей.
Однако нравственное чувство не угасает даже в этих неблагоприятных условиях; в отрочестве зреет юность. Первый симптом ее - пробуждение дружбы Николеньки к Дмитрию Нехлюдову, которая выводит героя на свет из мрака отроческих лет. Не случайно второй главой "Юности" является "Весна". Юность сродни возрождению и обновлению весенней природы, это своеобразное возвращение к детству, только более зрелое, прошедшее через острое осознание драматизма жизни, открывшегося для отроческих лет. (*91) В юности возникает "новый взгляд" на мир, суть которого в сознательном желании восстановить утраченное в отрочестве чувство единения с людьми. Для Николеньки Иртеньева это пора осуществления программы нравственного самоусовершенствования, которой он радостно делится с Нехлюдовым. Друзья мечтают с помощью этой программы устранить несправедливость и зло в жизни людей.
Однако на пути осуществления программы герои сталкиваются с разными препятствиями. Николенька чувствует, что в его стремлении стать лучше есть доля безотчетного самолюбования, особенно бросающаяся в глаза людям из народа, от природы наделенным теми качествами души, которые пытается воспитать в себе юноша из господ. Потому и в самой программе слишком много головного, а не сердечного: она рассудочна и рациональна. И наконец, в своей душе Иртеньев обнаруживает раздвоение: он разрывается между суровыми требованиями программы и светскими развлечениями: его прельщает идеал "комильфо". "Юность" заканчивается главою "Я проваливаюсь": это и провал на экзаменах за первый курс университета, и сознание внешних и внутренних противоречий, встающих на пути духовного возрождения героя.
Толстой - участник Крымской войны
"Севастопольские рассказы". В 1853 году началась русско-турецкая война. Николай I, полагаясь на нейтралитет Австрии и разногласия между Англией и Францией, решил освободить болгар, сербов и румын от турецкого ига и обеспечить России свободный выход через проливы из Черного моря в Средиземное. Война началась морским боем под Синопом, в котором адмирал Нахимов разгромил турецкий флот. Главнокомандующим Южной армией был назначен тогда дальний родственник Толстого, князь М. Д. Горчаков, занявший Дунайские княжества, победоносно перешедший за Дунай и приступивший к осаде турецкой крепости Силистрия.
Охваченный патриотическими чувствами, Толстой обращается с просьбой к брату М. Д. Горчакова Сергею Дмитриевичу о переводе в действующую армию. Его просьба удовлетворена, и в начале 1854 года Толстой переведен в Дунайскую армию и произведен в прапорщики. Он ехал на войну с воодушевлением: наконец-то судьба вверила ему дело историческое, достойное праправнука Петра Толстого, знаменитого посла в Константинополе. Предки начинали, а на его долю выпало завершать затянувшийся спор России с Востоком. Свой идеал Толстой ищет не "внизу", не в облике простого солдата, а там, где, по его мнению, творится история, (*92) решаются судьбы народов и государств. Он мечтает о подвиге, о славе. Аристократы, адъютанты при штабе армии, возбуждают в нем зависть. Толстой испытывает "сильнейшее желание" стать адъютантом главнокомандующего, М. Д. Горчакова, приходившегося ему троюродным дядей.
Но в июне 1854 года неожиданно для Николая I терпит полный крах русская дипломатия. Австрия отказывается от нейтралитета, Франция и Англия вступают в войну на стороне Турции, высаживают войска на Крымский полуостров и наносят сокрушительное поражение русским в Инкерманском сражении. М. Д. Горчаков вынужден снять осаду Силистрии и отступить за Дунай. Толстой оставляет Южную армию и отправляется в осажденный Севастополь. Артиллерийский офицер, он находится в резерве Севастопольского гарнизона на Бельбеке. Наши военные неудачи глубоко волнуют его. Наступает довольно болезненный и сложный этап в жизни Толстого. Теперь ему бросаются в глаза лишь бесчинства и вопиющие беспорядки, типичные для тогдашнего состояния русских войск под Севастополем. Он пишет "Проект переформирования армии", в котором, вскрывая пороки военной системы николаевской армии, еще не видит "скрытой теплоты патриотизма" простых матросов и солдат. Солдат в "Проекте" - "существо, движимое одними телесными страданиями". Он дерется с врагом "только под влиянием духа толпы, но не патриотизма". Толстому кажется, что "человек, у которого ноги мокры и вши ходят по телу, не сделает блестящего подвига". Но разочарование Толстого в деятельности "верхов" и кризис его патриотических чувств окажутся лишь этапом на пути к новому духовному возрождению. Оно произойдет в апреле 1855 года, когда Толстой попадет, из резерва на Язоновский редут четвертого бастиона Севастополя. Общаясь с солдатами и матросами, Толстой убеждается в том, что истинный патриотизм, глубокую любовь к родине следует искать не в высших сферах, не у адъютантов и штабных офицеров, а в среде простых людей, на плечи которых падает основная тяжесть войны. На Язоновском редуте укрепляется вера Толстого в духовные силы народа и совершается перелом во взглядах, аналогичный тому, какой переживут в ходе Отечественной войны 1812 года Пьер Безухов и Андрей Болконский - герои будущего романа-эпопеи "Война и мир".
После уроков апрельских дней 1855 года резко изменяется в дневниках и письмах Толстого круг его симпатий и антипатий. Появляется презрительное отношение к адъютантам, офицерам-аристократам. Характерные в начале Крымской (*93) кампании честолюбивые мечты кажутся теперь Толстому эгоистическими. Начиная с апреля 1855 года он с завидным упорством преследует в себе это чувство, отмечая каждое его проявление: "тщеславился перед офицерами", "был тщеславен с батарейными командирами".
Глазами крестьянина (матроса, солдата) смотрит теперь молодой офицер на происходящие события. Народный склад ума обнаруживается в сатирических песнях, сочиненных Толстым. В "Песне про сражение на речке Черной 4 августа 1855 года" с неподдельным народным юмором высмеивается "искусство" командиров, составляющих планы и "диспозиции":
Долго думали, гадали,
Топографы все писали
На большом листу.
Гладко вписано в бумаги,
Да забыли про овраги,
А по ним ходить.
Горький опыт Крымской кампании дал автору "Войны и мира" большой материал для обличения генералов-теоретиков, которые "так любят свою теорию, что забывают цель теории - приложение ее к практике...". А единение лучших людей из господ с простыми солдатами, пережитое Толстым на четвертом бастионе, явилось зерном "мысли народной", утвердившейся в романе-эпопее "Война и мир".
Испытав тяготы Севастопольской осады с июня 1854 года по апрель 1855 года, Толстой решил показать Крымскую войну в движении, в необратимых и трагических переменах. Возник замысел изображения "Севастополя в различных фазах", воплотившийся в трех взаимосвязанных рассказах.
"Севастополь в декабре" - ключевой очерк севастопольской трилогии Толстого. В нем формируется тот эстетический идеал, тот общенациональный взгляд на мир, с высоты которого освещаются дальнейшие этапы обороны. Рассказ напоминает диалог двух разных людей. Один - новичок, впервые вступающий на землю осажденного города. Другой - человек, умудренный опытом. Первый - это и воображаемый автором читатель, еще не искушенный, представляющий войну по официальным газетным описаниям. Второй - сам автор, который, изображая первоначальные ощущения новичка, руководит его восприятием, учит "жить Севастополем", открывает народный смысл совершающихся событий.
В начале рассказа Толстой сталкивает читателя с неразрешимыми для него противоречиями. С одной стороны, "кровь, грязь, страдания и смерть". С другой - атмосфера какого-то оживления, которая царит в осажденном городе. Как согласовать друг с другом эти противоречивые факты?.. Толстой учит "сопрягать", сравнивать, связывать друг с другом разные впечатления бытия. Вначале он показывает новичку "фурштатского солдатика, который ведет поить какую-то гнедую тройку... так же спокойно и самоуверенно и равнодушно, как бы все это происходило где-нибудь в Туле или в Саранске". Затем проявление этого неброского, народного в своих истоках героизма Толстой подмечает "и на лице этого офицера, который в безукоризненно белых перчатках проходит мимо, и в лице матроса, который курит, сидя на баррикаде, и в лице рабочих солдат, с носилками дожидающихся на крыльце бывшего Собрания", превращенного в госпиталь.
Чем питается этот будничный, повседневный героизм защитников города? Толстой не торопится с объяснением, заставляет всмотреться в то, что творится вокруг. Вот он предлагает войти в госпиталь: "Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы,- это дурное чувство,- идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними..." О каком дурном чувстве стыда говорит Толстой? Это чувство из мира, где сочувствие унижает, а сострадание оскорбляет болезненно развитое самолюбие человека, это чувство дворянских гостиных и аристократических салонов, совершенно не уместное здесь. Автор призывает собеседника к открытому, сердечному общению, которое пробуждает в участниках обороны атмосфера народной войны. Здесь исхудалый солдат следит за нами "добродушным взглядом, и как будто приглашает подойти к себе". Есть что-то семейное, народное в стиле тех отношений, которые установились в декабрьском Севастополе. И по мере того как герой входит в этот мир, он освобождается от эгоизма и тщеславия. Толстой подводит читателя к пониманию основной причины героизма участников обороны: "...Эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого,- любовь к родине".
"Севастополь в декабре", подобно "Детству" в предшествующей трилогии, является зерном "Севастопольских рассказов": в нем схвачен тот идеал, та нравственная высота, с вершины которой оцениваются события последующих двух (*95) рассказов. Сюжетные мотивы "Севастополя в декабре" неоднократно повторяются в "Севастополе в мае" и "Севастополе в августе": общий план, посещение госпиталя, дорога на четвертый бастион, пребывание на переднем крае обороны. Во втором рассказе Толстой еще раз проводит по этим кругам своих героев-аристократов, чтобы подчеркнуть разительную перемену в настроении и поведении верхов на втором этапе Севастопольской обороны. В первом рассказе герой преодолевает страх смерти, не замыкаясь в себе, а открываясь миру. Он говорит с ранеными, присматривается к солдату, который со смехом бежит мимо. И по мере того как чувство солидарности с рядовыми защитниками города невольно распрямляет его грудь, исчезает мучительное чувство одиночества. Он видит, что все идут по дороге смерти, что солдаты и матросы под бомбами курят трубки, играют в карты, переобуваются, едят - живут. Он чувствует, наконец, "скрытую теплоту патриотизма"; объединяющую этих людей в минуты общенационального испытания, и поднимается над своим эгоистическим "я" в иное измерение жизненных ценностей, где на первом плане, побеждая смерть, стоит чувство любви к родине, к России.
Историзм толстовского художественного видения жизни во втором рассказе проявился как в изображении отдельных героев, так и в создании целостного образа севастопольского гарнизона и - шире - самой войны. Рассказ "Севастополь в мае" знаменует новую фазу этой войны, не оправдавшей надежд на единство нации. Тщеславие, а не патриотизм оказалось решающим стимулом поведения в кругу людей, стоящих у власти, подвизающихся в штабах армий и полков. И Толстой беспощадно осуждает такую войну, которая ради крестиков-наград, ради повышений по службе требует новых и новых жертв, новых и новых гробов да полотняных покровов. Имевшая священный, патриотический смысл в первый период обороны, когда еще помнили Корнилова и жил любимый народом Нахимов, война все более и более этот смысл теряла, по мере того как на первый план в ней выдвигались карьеристские соображения и тщеславные побуждения "маленьких наполеонов".
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
