16698-1 (632989), страница 7

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 7)

Необычным оказалось для казаков новое наступление красных: занимая хутора, они, как прежде, курени казачьи не жгли, семьи не разоряли, аза взятые продукты щедро платили советскими деньгами. Красные никого из мирных жителем'! не трогали, о мщении даже не помышляли урок прошлого пошел на пользу. Две с половиной недели пробыл Паителей Мелехов со своей семьей в хуторе Латышевском, а потом, узнав об отступлении красных с Дона, направился домой. Война, от которой так бегал Пантелей Прокофьевич, сама вошла в его двор, оставив после себя безобразные следы разрушения. Еще больший ущерб хозяйству причинили своп же казаки, державшие в хуторе оборону. Осень, и так навевающая тоску и мысли о смерти всеобщим увяданием природы, принесла с собой новые беды: привезли хоронить еще трех казаков. Среди погибших были изуродованный до неузнаваемости Аникушка и веселый казак Хрнстоня. Пантелей Прокофьевич убежал от дурных мыслей и похорон в лес (за хворостом и, между делом, на рыбалку). Однако и здесь достал его заунывный звук церковного колокола. Вскоре пришлось Пантелею Прокофьевичу испытать новое потрясение: .въехала во двор подвода, ведомая Прохором Зыковым (бессменным вестовым Григория). Привыкли в хуторе к таким подводам, не один казак вернулся так с последнего боя. И родня, и Аксинья уже похоронили Гришку, лишь завидев мрачное шествие. Однако Григорий Мелехов был жив, только тяжело болен: сломил казака тиф. Через месяц Григорий выздоровел. И вместе с выздоровлением появились ранее несвойственные ему любопытство и интерес ко всему происходящему в хуторе. Все в жизни обрело для него какой-то новый смысл. На окружающий сто мир смотрел чуть удивленными глазами, пугая и смущая домочадцев. Так, однажды застала его Ильинична за остальным рассматриванием прялки. Григорий селил смешливую Дуняшку своим странным послетифозиым видом: тощий, бродил брат по горнице в одних спадающих с него кальсонах; присаживаясь, цеплялся за что-нибудь руками, боясь упасть; да еще обрился после тифа наголо, и голова стала похожа на арбуз (вся в шишках, круглая и темная), Григорий подолгу стал возиться с детишками. Избегал он только разговоров о войне, так волнующей и интересующей сынишку. Почему-то стыдно было отцу рассказывать Мишатке о ней: не мог ответить он на простые, бесхитростные вопросы ребенка. Кто такие красные и почему их убивают, Григорий и себе-то не мог ответить, что уж говорить о пытливом мальчишке. Мелехов мысленно перебирал в памяти убитых за две войны, и получалось, что ни один дом на хуторе не обошла смерть стороною. Другой запретной темой стали для него воспоминания о Наталье. Не успел Мелехов окончательно встать на ноги, как война опять подошла вплотную к дому. Вскоре на майдане был оглашен приказ окружного атамана, обязывающий ехать в отступление всех взрослых казаков. Да и без приказа ничего другого не оставалось делать ни Пантелею Прокофьевнчу, ни, тем более, Григорию казачьему офицеру. Пантелей Прокофьевич к отступлению начал готовиться еще во время болезни Григория. Готовился тщательно, по-хозяйски, взял с собой, помимо прочего, даже безмен (корм лошадям взвешивать, на чужих весах обмануть легче). План отступления, предложенный сыном, отклонил (сын военный, и план его подходит для военных, а он хозяин, ему дорога не прямая, а с обходами по родственникам: так легче самому без особых затрат прокормиться и скот в порядке держать). Долго пререкаясь, остановились все-таки на плане Пантелея Прокофьевича. Григорий подготовился к отходу иначе: он твердо решил взять с собой Аксинью, о чем и договорился с ней перед отъездом в Вешенскую, где надеялся узнать месторасположение своей дивизии. В станице он ничего не узнал и на следующий день после отъезда отца отправился в путь вместе с Прохором и Аксиньей. Однако вскоре Аксинья тяжело заболела тифом, и казаки вынуждены были оставить ее в одном из хуторов. Теперь Григорию решительно все стало безразличным. Узнав об оставленном белогвардейцами Ростове, он уже не верил ни в какую возможность сопротивления. Вместе с верным Прохором они подаются на Кубань. Григорий занимает обычную для себя в такие минуты позицию: "...там видно будет". Отступление, бесцельное и пассивное, продолжалось. В Белой Глинке Григорий неожиданно узнал о смерти отца. Пантелей Прокофьевич скончался от тифа в чужой хате, одинокий, бездомный, измученный продолжительной болезнью. Григорий застал уже хладный труп, изъеденный вшами. После похорон старика Григорий с Прохором отправились дальше, к Екатеринодару. По дороге Мелехов заболевает возвратным тифом, полупьяный военный врач предвещает Григорию, желающему во что бы то ни стало продолжать свой бессмысленный поход, неизбежную смерть. Однако, выпросив для лечения спирта, Прохор с Григорием пускаются в путь. К этому времени белогвардейские войска на юге России терпят окончательное поражение и устремляются к морю. Повозка с больным, часто теряющим сознание Григорием, медленно тянулась на юг. В Екатеринодаре его случайно отыскали казаки-однополчане, помогли, поселили у знакомого врача, н уже через неделю Григорий поправился. В Новороссийске Мелехов с товарищами оказался в марте, когда Красная Армия подошла вплотную к городу. Генерал Деникин пытался вывезти свои разбитые войска, однако эвакуация была организована плохо, множество солдат и белых офицеров не смогли уехать. Григорий с казаками тоже попытался попасть на корабль, однако, отчетливо осознавая, что теперь никому нет дела до них, рядовых казаков, уже сослуживших свою службу, уезжать отказался. Товарищи решили последовать его примеру. В ожидании красных казаки загуляли по-черному, отгоняя все самые страшные мысли беспробудным пьянством.

Часть восьмая

Аксинья выздоровела к весне. Чудесно обновленным и прекрасным предстал перед нею мир. Ничего не зная о судьбе Григория, но наслышанная о продолжающейся войне, Аксинья заспешила в родной хутор, уверенная, что именно дома она будет ближе всего к любимому. Но в Татарском ждал ее брошенный и осиротевший курень. И жила бы она так совершенно одна, если бы тоска и тревога за жизнь Григория не сблизила Аксинью окончательно с Мелеховыми. Ильинична стойко держалась только благодаря надежде на встречу с младшеньким. Аксинья как могла помогала Дуняшке и Ильиничне по хозяйству: и с посевной, и с воспитанием детишек Григория. О Степане вспоминала неохотно; почему-то ей казалось, что не вернется он. Собирала всякие, зачастую противоречивые слухи о Мелехове, добросовестно делилась ими с его семьей. И только от Прохора Зыкова получили достоверные сведения: Григорий жив-здоров, в Новороссийске перешел на сторону красных и теперь воюет в Конной армии Буденного. С поступлением на службу Советской власти, по словам Прохора, Григорий заметно переменился: веселый стал, приняв решение служить, пока все прошлые грехи не замолит. А служил он, действительно, как умел, на совесть, сам Буденный благодарил, руку жал. Прохор Зыков оставался со своим командиром до последнего, пока не был тяжело ранен в бою, и не демобилизовали его с одной рукой подчистую. После этих новостей с возросшим нетерпением стала ждать сына Ильинична. Она изводила всех ближних разговорами о долгожданном сыне, вспоминая о нем при каждом случае. Даже о хозяйстве заговаривала с тайным желанием поговорить о Грише. Однако хозяйствовать на базу Мелеховых пришлось совсем другому казаку. Вернулся однажды в Татарский Мишка Кошевой и тут же направился к единственно родному человеку, оставшемуся в живых, к Дуняше. Холодная встреча, оказанная ему Ильиничной, напора Мишкиного не ослабила: он уже давно готовился к тяжелым ответам на ее обвинения и речь свою продумал основательно. Не считал он себя виновным ни в гибели Петра, старшего сына, ни в смерти Пантелея Прокофьевича, ни мытарствах Григория; если он и "душегуб", то так можно было окрестить всех казаков, участвовавших в войне, и самого Петра, и Григория, а что уж говорить о мелеховском куме Митьке Коршунове. Ничего не могла ответить на это Ильинична, а уж тем более не смогла отказаться от помощи в давно уже развалившемуся без мужских рук хозяйству: Мишка поставил повалившийся плетень, обстругал грабельники, отремонтировал рассохшийся баркас, помог в приготовлении к покосу и в сам покос. Работа спорилась в уставших от войны руках казака, мешала только одолевавшая его болезнь. Один из приступов лихорадки, напугавший Мишатку Мелехова, вдруг нежданно примирил Ильиничну с упорным "душегубом": вгляделась Ильинична в его восковое лицо, в сутулую фигуру, подсмотрела равнодушный, измотанный болезнью взгляд, ярко вспыхнувший только при виде Мелеховского сынишки, а потом снова потухший, и непрошенная материнская жалость овладела сердцем старухи. По-прежнему борясь с двумя захлестнувшими ее противоречивыми чувствами жалостью и ненавистью согласилась Ильинична на свадьбу Дуняшки и Мишки Кошевого. После свадьбы дела дома Мелеховых, где обосновались молодые, пошли на поправку. Мелеховский курень словно помолодел, засияв свежеокрашенными ставнями. Ретивым хозяином оказался Мишка. Только Ильинична вдруг стала чувствовать в родном дому себя лишней и чужой, казалось, что молодые начинали жить с нуля, все переделывая и восстанавливая на свой манер, не интересуясь мнением "бывшей" хозяйки. И Ильинична стала с каждым днем ощущать себя все более одинокой. Мысленно она все время была с сыном, все силы расходовала на его ожидание. Даже детям Григория не уделяла уже должного внимания, все возложив на тетку Дуняшу. Ничто уже не могло взволновать старуху: ни хозяйство, ни счастье дочери, а зять по-прежнему оставался для нее чужим человеком. Сама жизнь стала тяготить ее. В один год потеряв столько близких и любимых, она продолжала неизвестно почему и зачем жить, быстро постаревшая, надломленная страданиями. За свою долгую нелегкую жизнь, считала Ильинична, она заслужила хотя бы одного: встретить, наконец, своего горячо любимого сына. Но скоро и эта надежда стала угасать, теряться в захлестнувшем море одиночества. Лишь однажды к Ильиничне вернулась, и то ненадолго, ее былая жизнерадостность: пришло письмо от Григория, с поклоном и обещанием скоро вернуться домой. Недели две спустя Ильинична заболела. К себе она никого не допускала, даже посещения Аксиньи становились в тягость старой женщине, желающей остаться наедине со своими воспоминаниями. Как ни странно, об умерших Петре, Пантелее Прокофьевиче, Наталье не думала она в последних своих страданиях. Все мысли ее занимал только Григорий. Не нужно ей было уже ни чужого сочувствия, ни постороннего внимания, только тревога за сына удерживала Ильиничну при жизни, заставляя учащенно биться изболевшееся материнское сердце. Но постепенно и эта тревога ослабла, выпуская Ильиничну, все чаще впадающую в забытье, из своих цепких рук. Как-то ночью встала Василиса Ильинична с постели, вышла во двор, покричала, позвала долгожданного сына в последний раз, да и вернулась в дом... готовиться к смерти. Через три дня она умерла.

После смерти Ильиничны Кошевой стал единственным полновластным хозяином в доме. Однако что-то, по наблюдениям внимательной к хозяйству Дуняши, сломалось в се муже. Дуняшка думала, что происходит это вследствие болезни, а может быть, лени мужа. Оказалось же, что начал подумывать Мишка о преждевременности оседлой жизни: слишком грозные времена настали для его горячо любимой Советской власти. Врангель подходил уже к Ростову, с рудников и из лагерей возвращаются недовольные жизнью казаки, держатся особняком, явно на что-то надеются. Не могло такое пройти мимо зорких глаз Кошевого. Набычился Мишка, разозлился. И впервые выплеснул свою злобу на молодую жену. Произошло это в присутствии Прохора Зыкова, которого Мишка, привыкший делить мир только на красных и белых, незаслуженно оскорбил подозрением. Дуняшка, вступившись за Прохора, а особенно обидевшись на такие же нападки мужа в адрес ее родного брата, села в стороне, напуганная угрозами о расправе над Григорием. Прохор же со своей обычной хитрецой перевел внимание разгневанного красноармейца с любимого командира на Кирилла Громова (разбойника и дезертира, только что сбежавшего из Красной Армии в полном боевом вооружении). Тут-то и взыграла в полной мере Мишкина добросовестность. Достав из закромов свое оружие, тщательно проверив его, отправился он в Вешенскую на комиссию. Медосмотр Мишка не прошел, подвела не вылеченная лихорадка, но в хутор вернулся уже не просто демобилизованным красноармейцем Кошевым, а председателем хуторского ревкома. На этой почетной должности сменил Мишка старика Михеева, с радостью передавшего ему немудреные полномочия. Тут же нашел новый председатель нового секретаря, полуграмотного подростка Андрея Обнизова, и пошел по хутору важно и чинно выполнять свои председательские обязанности. В целях безопасности и наведения порядка в Татарском необходимо было, по мнению Кошевого, арестовать бандита Кирилла Громова. Громова застать врасплох ему не удалось, тот бежал вместе с остальными опасными для Советской власти казаками. С тех пор переместился Мишка со своей женой спать в сенцы: кровать их стояла в опасном месте под окном. Каждую ночь теперь перед сном Кошевой строго проверял боевое оружие. А дни проводил в нелегких разговорах-агитациях: надо было разъяснять обнищавшим хуторянам временность и недоразумение всего происходящего. А жить действительно становилось все труднее: не хватало соли, керосина, масла, сахара, спичек и еще многих других необходимых в хозяйстве вещей. Недовольных казаков увещевал председатель ревкома, ссылаясь на козни буржуев и белогвардейцев, уничтожающих рельсы, эшелоны, продовольственные и промышленные запасы. Нередко ради красного словца и пущей убедительности приходилось Мишке и привирать. Народ на время успокаивался, а вот родную жену так просто уговорить не удавалось: однажды после очередных возмущений обозвал ее контрой (вся в Мелеховскую породу) да чуть не ударил. Дуняшу больше всего волновала теперь только дальнейшая судьба Гриши: из обмолвок мужа поняла она, что дома ее брата ждет суд, а там, может, и расстрел. Об этом Дуняшка поспешила сообщить Аксинье. А вскоре демобилизованный красноармеец Григорий Мелехов вернулся в хутор. Холодно и неприветливо произошла долгожданная встреча с родным домом: бывший друг, а теперь и близкий родственник Мишка Кошевой даже руки не подал. В первую же ночь после приезда произошел между ними тяжелый разговор: Григорий говорил, что устал от войны, что вернулся, чтобы только трудиться, работать, воспитывать своих детей, что смертельно устал и не хочет ничего, кроме покоя; Михаил не верил ему, не пытался даже услышать бывшего однополчанина. В создавшейся ситуации, когда казаки смущены продразверсткой, недовольны Советской властью, Григорий, как бывший повстанец, офицер, уважаемый всеми, стал наиболее опасным человеком для председателя хуторского ревкома. Поставив Мелехова в один ряд с мародером Кирюшкой Громовым и с разжиревшим палачом Митькой Коршуновым, Кошевой не хотел слышать мирных заверений уставшего от битв человека. В ту же ночь увидел Мелехов сон, как пошел полк в атаку без него, к великому стыду и ужасу казака-красноармейца. Проснувшись, он долго не мог прийти в себя; не знал Мелехов, стремившийся к миру и спокойствию, что сон этот вещий, и не раз еще придется "му ходить в атаку во сне и наяву. Мельком после возвращения увидел Григорий радостную .Аксинью, пообещал навестить ее на следующий день, да разговор с Мишкой отсрочил долгожданную встречу: Кошевой приказал Мелехову, как бывшему казачьему офицеру, срочно явиться в Вешенскую в Допчека для постановки на учет. Уверен был Мишка, что Григорий из Вешенской не вернется, да и .сам Мелехов уже почти не сомневался в этом после Мншкиного приема. Потому и всячески оттягивал решающую минуту. Рано утром на следующий день после приезда вышел Григорий из дома, решив навестить могилы матери, брата, жены Натальи, да так и не дошел до кладбища: и без того тяжело и смутно было у него па душе. И он повернул к дому Прохора Зыкова. Тяжелые мысли не отпускали его. Он думал о рано повзрослевших детях, о своей несбывшейся надежде на мирное хлеборобство и семейное счастье рядом с желанной Аксиньей, о своих тяжелых ошибках, от которых не так просто отделаться и расплата за которые еще впереди.

Еще тяжелее стало па душе после разговора с верным другом. Прохор рассказал ему о судьбе бежавших Листницких: отец в Морозовскон умер от тифа, сын застрелился, узнав об измене жены. Сообщение это Григорий принял равнодушно, значительно больше взволновала его другая новость: Прохор сообщил о восстании в соседней с ними Воронежской губернии. Зыкову не нравилось это потому, что отвоевал он свое, как и его командир, давно пора казакам за работу приниматься, а вот Григорий расстроился более основательно: новость эта была явной угрозой его, мелеховской, жизни. В такое смутное время никто не поручится за уважаемого казаками офицера. Григорий почти завидовал Листницкому и Мишке Кошевому: они точно знали, за что гибнут, понимали свое предназначение. Он же, сначала примкнувший к большевикам, затем волею судьбы воевавший за белогвардейцев, потом снова за Советскую власть, весь свой путь прошел с великим сомнением в душе, да так и не знает верного пути: от красных отбился, к белым не примкнул интересы и тех и других оказались чуждыми казаку Григорию. В Вешенскую Мелехов все же отправился сразу от Прохора Зыкова. На площади перед Дончека остановился нерешительно: все существо сопротивлялось идти самолично на смерть (даже просто арест был равносилен для свободолюбивого казака смерти: страшнее смерти, с которой не раз уже встречался в открытом бою, казалась Григорию неволя). В это время рядом с ним вдруг оказался бывший однополчанин брата Петра, а теперь красноармейский командир Яков Фомин. Он решительно советовал Григорию побыстрее покинуть свой хутор и скрываться как минимум года два-три, пока все окончательно не успокоится. Однако рассуждения Фомина не только не остановили Григория, но, напротив, усилили его решимость покончить со всем раз и навсегда. В Дончека Мелехов заполнил анкету, подробно описав свое участие в казачьем восстании 1919 года. На этот раз его отпустили, потребовав явиться на отметку через неделю. Григорий заспешил к уже уставшей от ожидания Аксинье. С Мишкой Кошевым ужиться он уже не мог, с первого дня выяснив с тем отношения, Мелехов перебрался вместе с детьми к Аксинье. Григорию было все равно где жить, лишь бы жить в покое. Несколько дней он провел в угнетающем безделье: ни к чему не лежала душа. Он был уверен в неизбежном новом, насильном расставании с домом, и руки, так рвавшиеся к работе, вдруг опустились под влиянием мыслей об аресте и тюрьме. За долгие бессонные ночи он окончательно решил в Вешенскую больше не ходить, а через неделю он уйдет из хутора, как советовали друзья. Аксинье пока решил ничего не говорить, пусть радуется тому, что есть. Но не случилось Григорию до конца выполнить задуманное, не дал ему времени Мишка Кошевой, которому не терпелось побыстрее избавиться от недостойного родственника. Как-то ночью прибежала сестра и сообщила, что прибыли из Вешенской два всадника, что разговаривает с ними муж, рассказывая о Мелехове. Собрался Григорий быстро, ушел, не попрощавшись со спавшими детишками, отправился в новые скитания. Так кончилась для Григория Мелехова недолгая мирная жизнь. Поздней осенью 1920 года в связи с плохим поступлением хлеба по продразверстке были созданы продовольственные отряды. С ужесточением мер началось брожение среди казачьего населения Дона. Уходили казаки с хутора с оружием, сформировывали банды численностью от пяти до двадцати штыков. Банды отбивали обозы с хлебом, уничтожали коммунистов и продовольственные отряды. Население встречало бандитов сочувственно, они всегда в любом хуторе находили еду и сообщения о передвижении карательных отрядов. Все это затрудняло ликвидацию банд, к тому же караульный батальон Верхне-Донского округа, на который она была возложена, возглавлял Капарии, бывший штабс-капитан царской армии и эсер: он всячески препятствовал уничтожению зародившихся на Дону контрреволюционных сил. А в начале марта 1921 года в Вешенской восстал эскадрон под командованием Якова Фомина. Фомин давно уже вынашивал план этого восстания (подогреваемый Капариным и пьяными откровениями подчиненных казаков); не случайно он пытался уберечь и Григория Мелехова, переживал за судьбу повстанцев Вакулина. Однако Вешенскую, как намеревались Капарин и Фомин, взять не удалось, и с остатками эскадрона они начали свои скитания по окрестным станицам в напрасной попытке увлечь за собой казаков. Все это происходило на третий месяц мытарств Григория. Он переходил из одного хутора в другой, останавливаясь у своих и Аксиньиных дальних родственников. Такой иждивенец теперь был даже самой гостеприимной хозяйке в тягость. Томила и Григория подобная жизнь, слишком уж напоминающая тюремное заключение. Однако недоставало ему нужной решимости покончить с таким существованием, вернувшись в Татарскпй. Выйдя однажды ночью с последнего убежища, не зная толком, куда направиться, был Григорий схвачен вооруженными казаками. Судьба снова сыграла с ним злую шутку: вместо того чтобы оказаться в руках красноармейцев, которые могли положить конец его мытарствам, он попал в отряд восставшего Фомина. Инстинкт самосохранения принудил Григория остаться в банде. В лозунги Фомина он не верил. Расчет Григория был простой: продержаться как-нибудь до лета, а там бежать с Аксиньей подальше, чтобы хоть как-то изменить свою постылую жизнь. К тому же и казаки фоминцев не поддержали. Все чаще получал выступающий на хуторных сборах Фомин яростный отпор со стороны женщин и мужчин, не желающих больше воевать. Шла весна, подходила рабочая пора, и с каждым днем таял отряд Фомина. Земля настойчиво звала казаков по домам. В отряде ухудшилась дисциплина, участились случаи грабежей. Григорий, никогда за годы войны не участвовавший в мародерствах, и теперь возмутился поведением фоминцев. Но остановить разложение, начавшееся, впрочем, с головы сам Фомин весело пил-гулял со своими подчиненными было уже невозможно. Все шло к неминуемому развалу, к тому же фоминцев и настойчиво преследовали красноармейские разъезды конной группы под командованием напористого и понимающего в военном деле казака Егора Журавлева. Он-то и нанес последний удар по банде Фомина. Разгром был полный. Чудом уцелели только пять человек, в их числе Мелехов, Фомин и Капарин.

Характеристики

Список файлов изложения