73602 (612223), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Позже, заметим, взгляды Белинского стали меняться «от порицания к восхищению».

С восхищением или, точнее, с явной симпатией писал о Чацком Аполлон Александрович Григорьев. Он впервые в русской литературе сблизил героя комедии с декабристами: «Чацкий до сих пор единственное героическое лицо нашей литературы честная и деятельная натура, при том еще натура борца... ». Недаром речи Чацкого воспринимались как агитационные, как изложение общественной программы. В этом смысле и тогда современная критика видела в «Горе от ума» политическую комедию.

Аполлон Григорьев в России должен был «выбирать слова». Александр Иванович Герцен за границей писал о Чацком прямо: «... Это - декабрист, это человек, который завершает эпоху Петра Ι и силится разглядеть, по крайней мере, на горизонте обетованную землю... которой он не увидит». В комедии Чацкий противопоставляется защитникам феодальной старины, врагам свободомыслия и просвещения.

Декабристом считал Чацкого и Федор Михайлович Достоевский; правда, в отличие от Герцена выводы из этого делал другие: «Чацкий - декабрист. Вся его идея в отрицании прежнего, недавнего, наивного поклонничества. Европы все нюхнули и новые манеры понравились. Именно только манеры, потому что сущность поклонничества и раболепия в Европе та же», - отметил Достоевский в записной книжке, размышляя об оторванности Чацкого от основ русской жизни.

Некоторые критики считают, что Чацкий эгоистичен по своей натуре. Первый его монолог – перед Софьей – заключен восклицанием не влюбленного, а обиженного самолюбца: «И вот за подвиги награда! ». Словами об «оскорбленном чувстве» завершается и монолог последний.

Трудно сказать, в какой мере соответствуют взглядам Достоевского слова героя «Бесов» Шатова, но в подготовительных материалах к роману в его уста вложена оценка в своем роде единственная: «Чацкий и не понимал, как ограниченный дурак, до какой степени он сам глуп».

Эти суждения долгое время хранились в бумагах Достоевского и, естественно, не были известны читателям. Между тем в мартовской книжке «Вестника Европы» за 1872 год появилась знаменитая, теперь признанная классической, статья Ивана Александровича Гончарова «Мильен терзаний».

Некоторые «речи» Чацкого (о «премудром незнании иноземцев», о «старине святой», о шутовской европейской одежде) писатель объяснял тем, что герой «очевидно ослабел от мильона терзаний», «перестал владеть собой», впал «в преувеличения, почти в нетрезвость речи», но в его «высоком уме» Гончаров не сомневался; скорее наоборот: «Чацкий как личность, - читаем в статье, - несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина…Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает новый век – и в этом его значение и весь ум»20. Но он говорит и о типичности Чацкого, Печорина и Онегина. Они – дети одного класса и одной эпохи. Отрицая дворянско-крепостническое общество, они были вместе с тем его порождением. Страдая от неудовлетворенности жизнью, они были в то же время оторваны от почвы народной. Но Чацкому равно чужды и онегинское охлаждение чувств и печоринское разочарование в людях. В противоположность разочарованному «усталому» Онегину Чацкий, по отзыву друга и соратника Герцена Н.П. Огарева, «представляет деятельную сторону жизни, негодование, ненависть к существующему правительственному складу общества». Но эти типы неизменно будут возникать в переломную эпоху. Онегины – «лишние» в своей среде люди, их появление всегда свидетельствует о неблагополучии, о назревающем крахе общественного устройства. Эти люди на голову выше свих современников, их отмечает прозорливость и «резкий, охлажденный ум». Чацкие продолжают, развивают начатое «лишними» людьми, они не только молчаливо осуждают, презирают. Чацкие открыто ненавидят, обличают, высмеивают. «Чацкий – искренний и горячий деятель», - говорит И.А. Гончаров.

Оценка высокая!

Но в 1895 году, когда отмечалось столетие со дня рождения Грибоедова, со страниц «Книжки Недели» в адрес его героя раздались похвалы и того выше: «Натура Чацкого гениальна».

Начиная с Аполлона Григорьева и Александра Герцена в пестрой палитре мнений, стала выделяться одна краска: Чацкий – декабрист. Теперь она стала доминировать в спорах, и после революции практически все, за редким исключением, исследователи единодушно сошлись во мнении: раз декабрист - значит, умен, даже очень умен! Вот пример характерных суждений на эту тему: «Исходя из конкретного содержания, которое Грибоедов вложил в образ своего героя, ум Чацкого следует понимать как выражение новой, революционной, декабристской точки зрения на русскую действительность, на все социальные, политические, моральные, культурные проблемы, которые в свете реальной исторической действительности возникали в сознании людей «свободного образа мыслей».

В семидесятых годах прошлого века А.И. Герцен писал, сопоставляя характер Чацкого с характером тургеневского Базарова: «В его (Чацкого) озлобленной, желчевой мысли, в его молодом негодовании слышится здоровый порыв к делу, он чувствует, чем недоволен, он головой бьет в каменную стену общественных предрассудков и пробует, крепки ли казенные решетки… Он скорее бросился бы в какую-нибудь негодующую крайность, как Чаадаев, - сделался бы католиком, ненавистником славян или славянофилов… »

Это – один из всевозможных вариантов, один из классических вариантов развития характера Чацкого, развития этого социального типа. И Гончаров в первую очередь сближает Чацкого с Белинским и Герценом. Только тут надо учесть то немаловажное обстоятельство, что и Белинский и Герцен прошли длительный путь мучительных и противоречивейших исканий и не во всю жизнь считали высшей мудростью головой испытывать прочность казенных решеток и общественных предрассудков. Мне кажется, что если оставаться в пределах того варианта развития характера Чацкого, который разбирает Герцен, то ближайшим образом тут следует вспомнить фигуру Писарева – того Д.И. Писарева, который действительно, словно бы перешагнув через опыт целого поколения, в начале своей деятельности вернулся к тем взглядам на героя и на героическое вообще, которые столь свойственны были именно декабристам.

Чацкий выражает, олицетворяет собой определенное состояние личности – «состояние юности». И если Репетилов вторит, то Чацкий лишь предвещает нечто в будущем. И потому Чацкий не может быть идеалом и эталоном. Он – начало, предвестие, обещание. Ему еще только предстоит подтвердить себя на деле. Не случайно Чацкий так много говорит – «попробовать на деле» ему лишь предстоит. И в этом отношении его пренебрежительный упрек, обращенный к Репетилову, которому он говорит: «шумите вы, и только», опасно напоминает бумеранг. Репетиловым и обозначен тот край, через который смешно и грустно видеть переступающим Чацкого и возле которого он беспрестанно ходит.

Обещание Чацкого – не репетиловское бахвальство, не хвастовство. Обещание Чацкого ни в малой мере «не поддельно» - Чацкий дает обещание «под заклад» своей жизни. Это так. Его страстные филиппики чистосердечные. Но страсти – одно, обстоятельства – иное.

Пылкие и «умные» обличительные речи Чацкого – это суд передового человека декабристской эпохи над самодержавно-крепостнической, аракчеевской, фамусовской Россией с ее «подлейшими чертами».

Ум Чацкого – первопричина его столкновений с фамусовским обществом. Он слишком умен для этого общества, кажется в нем белой вороной; ум ставит его в глазах Фамусовых и Молчалиных вне их круга, вне привычных для них норм общественного поведения. Именно на этом основано в комедии внутреннее развитие конфликта, обозначившегося между героем и средой: лучшие, наиболее высокие человеческие свойства и склонности героя делают его в представлении окружающих сперва «странным человеком», «чудаком», а потом просто «безумцем».

Человек, противопоставивший себя обществу – а сюжет «Горя от ума» на этом и построен, - обязан сознать свою нелегкую, но честную миссию. Некоторые критики считают, что Чацкий слишком много говорит. Он знаменитый остряк, пробавляется досужими толками, перемыванием косточек, сплетнями. Если он декабрист, борец, революционер, диссидент, возникает вопрос – зачем ему все это? Как к пустослову отнеслись к герою Грибоедова многие критические умы.

Он легко раздражается, личная драма делает его особенно уязвимым. Появившись на балу у Фамусова, он устраивает, по выражению И.А. Гончарова, такую «кутерьму», что его принимают за сумасшедшего.

Белинский: «Чацкий… хочет исправить общество от его глупостей: и чем же? своими собственными глупостями, рассуждая с глупцами и невеждами о «высоком и прекрасном»…»

Сознание сверхзадачи («хочет исправить общество») обязано сообщать человеку черты сверхсущества. По сути, он лишен права иметь недостатки, естественные надобности, причуды. И уж, во всяком случае, наделенный святыми намерениями человек не может понапрасну расплескивать свой праведный гнев.

Чацкий враг Фамусову в ином. Обществу не нравится его стиль: ерничанье, шпильки, неуместный смех. Ведь сумасшедшим его объявляют как раз за насмешки и несерьезность. У Чацкого есть определенная система оценок, которую он считает общеобязательной. В его оценке Молчалин – «жалчайшее созданье». Он не достоин ничьей любви, а тем более Софьи. По мнению Чацкого, она, умная незаурядная девушка, просто не может любить такого человека. Чацкий – борец, у него есть свои убеждения, высокие идеалы. Ему глубоко противна жизнь общества, где царят Фамусов, Скалозуб, Молчалин, Репетилов со всей косностью, лицемерием, ложью, ленью, тупостью. Яркий, деятельный ум героя требует иной среды, и Чацкий вступает в борьбу, «начинает новый век». Он, горячо любя Софью, не смог остаться в доме ее отца. Ему все казалось там безжизненно. В Москве «вчера был бал, а завтра будет два». Молодому, пытливому уму нужна пища, нужны новые впечатления. Чацкий рвется к свободной жизни, к занятиям наукой и искусством, к службе делу, а не лицам. Но его стремление не понимает общество, в котором он живет.

Стилистическое различие важнее идейного, потому что затрагивает неизмеримо более широкие аспекты жизни – от незначительных деталей характера до манеры мыслить. Поэтому так странен окружающим Чацкий, поэтому так соблазнительно объявить его сумасшедшим, взбалмошным, глупым, поверхностным. А он, конечно, вменяем, умен, глубок. Но по-другому. Он – чужой.

Эта чуждость обусловила не утихающие полвека споры – кто является прототипом Чацкого. Слишком непонятен грибоедовский герой, требуется поместить его в какую-нибудь шкалу: ретроградов или революционеров, дураков или мудрецов – или уж, по крайней мере, найти ему соответствие в истории.

Конфликт Чацкого с обществом Фамусова – прежде всего стилистический, языковой. Чацкий изъясняется изящно, остроумно, легко, а они – банально, основательно, тяжеловесно. Примечательно, что самые знаменитые реплики противников Чацкого запомнились не своей реакционностью, а редкостью юмористической окраски: например, идея Скалозуба заменить Вольтера фельдфебелем - очень смешна. Но это одно из немногих исключений. Все веселое в пьесе принадлежит Чацкому. Этим он и раздражает общество. Любое общество – в том числе и Пушкина с Белинским. Все, что весело, - признается легкомысленным и поверхностным. В основе такого представления о борце, выступающем против общества, - вера в серьезность. Все, что серьезно, - обязано быть мрачным и скучным. Так ведется в России от Ломоносова до наших дней. Европа уже столетиями хохотала над своими Дон Кихотами, Пантагрюэлями, Симплициссимусами, Гулливерами, а в России литераторов ценили не столько за юмор и веселье, сколько вопреки им. Даже Пушкина, даже Гоголя.

Чацкий обязан был, вероятно, выглядеть и вести себя иначе. В духе времени это могло быть что-то байроническое – бледное и в плаще. Но те грандиозные годы дали русской литературе две спровоцированные Байроном фигуры большого масштаба – Онегина и Печорина. Чацкий же – персонаж другого театра: шекспировского.

Чацкий является, выкрикивая и насмехаясь, и сразу напоминает одного из самых ярких героев Шекспира – Меркуцио. Очаровательный балаболка, фигляр, не щадящий никого ради красного словца, тот так же неизбежно идет к трагическому финалу. В первых сценах «Ромео и Джульетты» мы еще не знаем, что Меркуцио произнесет потрясающий монолог о королеве Маб и умрет от шпаги Тибальта. И первоначальная безмятежная болтовня Чацкого никак не предвещает яростных проповедей и позорного изгнания в звании сумасшедшего.

Но Меркуцио умирает за три действия до конца пьесы и потому не может пройти естественный путь развития, становясь тем, кем мог стать, - Гамлетом.

А Чацкий проходит всю дорогу надежд, разочарований, горечи, краха, на глазах читателя набираясь желчи и мудрости.

Датского принца и российского дворянина объединяет не только клеймо официального безумия. Схожи их наблюдения над жизнью и сделанные выводы, и даже монологи и реплики находятся в стилевом соответствии. «Распалась связь времен» - по-русски это вышло чуть многословнее:

И точно, начал свет глупеть,

Сказать вы можете, вздохнувши;

Как посравнить да посмотреть

Век нынешний и век минувший.

Характеристики

Список файлов курсовой работы