11052-1 (611594), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Я прожил, как умел. На слове не ловите!

Но, видно, есть в стихе свобода и металл.

Я врезал в небеса земные алфавиты.

Мой памятник - летал.

И русский и француз,

в Нью-Йорке и на Дальнем

пусть скажут: «Был поэт, который кроме книг

не в переносном смысле, а в буквальном

нам памятник воздвиг».⁰

Для всех поэтов после Горация Памятник был своеобразным итогом, подтверждением приятия всего сделанного. Два памятника, два итога, это уже само по себе не очень нормально. Но здесь мы имеем дело именно со сменой цели, с желанием в буквальном смысле осуществить архитектурный проект, передвижной зал для выступлений поэтов. Вот как Вознесенский описывает свой Поэтарх:

Струны, как стропы, струились сверху,

снизу же ни опор - ничего.

Поэтическая атмосфера

сферу поддерживала его.⁰

Сам Вознесенский ласково называет этот отрезанный от земли шар «кастрюлькой».⁰ Поэт, глубоко переживающий речь, мог не осознать, но не мог не почувствовать в кастрюльке кастрационного корня. «Кастрюлька» - так, по правилам русского языка, можно было бы уменьшительно-ласкательно назвать ту висюльку, которая остается от фаллоса после кастрации.

Одно из эссе Вознесенского называется просто и непритязательно - «О».⁰ Сто одна страница, множество комментариев, почему именно О. Черная дыра, ноль, кольцо, птичье гнездо, яма, дыра тоннеля метро, и т.д. в том же духе. Все вертится вокруг одного и того же символа. Иногда даже странно, как можно не замечать столь очевидного.

Куда же делись другие символы, куда делся фаллос, символизирующий мужественность и креативность, в том числе и высшую форму креативности - гениальность? Вознесенский, безусловно, гениален, но каждый гений вправе распорядиться своим талантом по своему усмотрению. В одном из своих лучших стихов он пишет:

в прозрачные мои лопатки

вошла гениальность, как

в резиновую

перчатку

красный мужской кулак.⁰

Нам знаком этот красный кулак, этот зримый образ символа мужской креативности. Но нам также знакома и эта резиновая хирургическая перчатка - мы встречали ее в интерпретации сновидений одного из пациентов Штекеля. Перчатка замещает презерватив. Сегодня презерватив - это безопасный секс. Но я отлично помню, что еще совсем недавно мы об этом почти не думали. Презерватив исполнял единственную функцию - блокировку креативности, кастрацию креативности. Ролло Мэй мудро заметил, что мы все вслед за Фрейдом говорим о комплексе кастрации, подразумевая под этим отрезание пениса. Но отрезание пениса носит совсем другое название, а кастрация по определению - это не более чем удаление семенников, и Фрейду, как врачу, это было отлично известно. После кастрации в буквальном медицинском смысле человек может сохранять способность к эрекции и коитусу, но он бесповоротно теряет креативность. В этом презерватив совершенно аналогичен кастрации - способность к эрекции и коитусу сохраняется, но креативность блокируется. В «Зеленой обезьяне» Вознесенский вновь возвращается к этой теме.

Слушая Чайковского мотивы,

натягивайте на уши презервативы.⁰

Читатель Вознесенского постоянно блуждает в мире символической кастрации - или в форме блокировки креативности, или в прямом вырывании с корнем фаллического памятника. А на месте гордого лингама остается зиять дыра, темная штольня, запретные воды. Поэт перегружен страхом и чувством вины, он плоть от плоти народа, в котором десятилетиями насаждались эти качества. Но сильнейшая бессознательная компонента мужского страха - кастрационная. А вина требует искупления. Только в истинно тоталитарном обществе мог возникнуть призыв к жертвенному отказу от мышления, т.к. базовые установки уже не выдерживали рациональной критики.

Голову ампутируйте,

чтоб в душу не шла гангрена.⁰

Главная вина советского человека - это попытка стать самостоятельным, проявить хоть какую-то мужественность, фалличность. В ранней (1957) поэме Вознесенского «Мастера» мы видим такую попытку.

Я со скамьи студенческой

мечтаю, чтобы зданья

ракетой стоступенчатой

взвивались в мирозданье!⁰

И тут же вслед за этой попыткой, буквально через четыре строки, следует и символическая угроза кастрации в форме ослепления, знакомая нам по самому психоаналитическому из мифов - мифу об Эдипе.

А вслед мне из ночи

окон и бойниц

уставились очи

безглазых глазниц.⁰

После всех этих построений просто поражает то гениальное прозрение, с которым Вознесенский вынес приговор своему творчеству:

Я буду любезен народу

не тем, что творил монумент, -

невысказанную ноту

понять и услышать сумел.⁰

Его монумент действительно страшен и совсем не любезен; но Вознесенский не стал бы столь популярным, если бы не смог правдиво отразить душу народа, зараженную пожизненным страхом. Его поэзия, как и отражаемая ею жизнь запуганных поколений, переполнена угрожающей кастрационной символикой - отрубленными головами, затушенными свечами, срытыми башнями.

Рассмотрим эту ситуацию с точки зрения либидной энергетики. По механизму создания произведение искусства аналогично сновидению, бреду и симптому. В генезисе каждого образования мы видим две силы - творческую, созидательную силу влечений и противостоящую ей, ограничивающую и искажающую. В сновидении этой второй силой является цензура, в творчестве - интроецированные культурные установки. Основная функция культурных установок - запугивать Эго, ограничивая, таким образом, прямое удовлетворение влечений. Для мужчины самым фобийным фактором в структуре внутренних запретов является кастрационный комплекс, непроходящий неосознаваемый страх кастрации. Под воздействием культурных ограничений влечения подвергаются трансформации, аналогичной процессам при образовании сновидений. В качестве примера можно рассмотреть известную сказку, где Баба Яга уговаривает мальчика сесть на лопату, чтобы отправить его в печь. Первая сила здесь - инцестуозное влечение к матери, к материнской вагине. Вторая сила - инцестуозный запрет, табу инцеста. В результате их взаимодействия влечение трансформируется по законам образования сновидений. Мысль визуализируется, становится зрительной картиной. Желание превращается в действие, осуществление. Материнская вагина символически замещается печной дверцей (печь символически - порождающая (выпекающая) мать, дающая тепло и пищу). И вся ситуация инвертируется, переворачивается с точки зрения вины. Это не я желаю запретного инцеста, а сама мать (баба Яга - очень скверная мать, образованная в результате расщепления материнского образа на идеализированную и очень скверную⁰ мать) хочет соблазнить меня. Такова интерпретация основных деталей сказки.

Но интересующая нас сегодня трансформация, которой влечение может подвергнуться в бессознательном творческом процессе - это трансформация соотношения образующих сил. Памятник Пушкина и памятник Вознесенского по соотношению этих сил прямо противоположны.

Рисунок 2. «Столп» и «дыра»

Обычно внимание исследователей акцентируется на второй, противодействующей силе, т.к. именно она, ограничивая влечения, придает их выражениям законченную форму. В этом смысле силу культурных запретов можно сравнить с формой для отливки скульптуры, а силу влечений - с потоком расплавленной бронзы. Исследование форм, разумеется, более интересно и перспективно; здесь есть простор для классификаций и гипотез, тогда как бронза всегда примерно однородна. Изменилось в ней то единственное, что могло меняться - иссяк ее поток, причем не у отдельных людей, а в масштабах целого общества.

Творчество Вознесенского насыщено фобийной символикой, угрожающими кастрационными символами. И это не личная трагедия поэта, но трагедия страны и эпохи. Вознесенский не только доказал универсальность своей установки (видеть во всем и постоянно обыгрывать кастрационную символику), но и ограничил область ее активного действия одной отдельно взятой страной.

По мнению Еврипида,

только русалки гарантированы от СПИДа.⁰

На первый взгляд это кажется вполне логичным, но в той же подборке Вознесенский поясняет, кого именно он называет русалками.

В русских городах женщины есть.

Грустные русалки носят «вест».⁰

Единственный светлый луч во всех этих кастрационных тревогах - «зато хоть не заразимся». Есть у Вознесенского вариация и на эту тему.

У адыгейцев

нету эйдцев.⁰

(имеется в виду английская аббревиатура СПИДа - AIDS). Отсюда следует, что Вознесенский пишет не об узконациональной трагедии, но о проблеме некой общности. «Сформировалась новая общность - советский народ», - говорил в то время незабвенный Леонид Ильич Брежнев. Никто, конечно, не верил ему - но это был взгляд изнутри. Снаружи все выглядело совершенно иначе. Выражаясь языком Льва Гумилева, адыгейца только на Кавказе будут считать адыгейцем; в Москве он будет «лицом кавказкой национальности», в Париже - русским, в Пекине - европейцем. Вознесенский все же был представителем выездной элиты в невыездной стране. Это сейчас Задорнов радостно делится наблюдениями, как русские экспортируют свой бардак за границу, а в те годы наоборот, выезжающие получали опыт взгляда на свою страну со стороны.

Но хотя адыгейцы и входят в рассматриваемую общность, они, тем не менее, обладают рядом интересных особенностей. Это, как говорил Остап Бендер, «дикий народ, дети гор». В прошлом веке адыгейские знахари еще пели над ранеными, считая, что ритуальные песни извлекают пули из ран (заметьте, пули, а не наконечники стрел и копий!). Ритуалы адыгейского народа потрясают чистотой сексуального символизма. Например, над каждым новорожденным старейшина совершает обряд инициации (символического рождения в социальный мир племени). Он топит печь, и когда зола остывает, кладет туда ребенка. Затем его помощник подносит ко входному отверстию печи круглый хлеб с дыркой посередине, что-то вроде огромной баранки. И старейшина достает ребенка в мир из печи через дыру в этом хлебе. Каждый адыгеец, таким образом, символически рождается вторично, в то время как в цивилизованном мире, начиная с античности, столь откровенный символизм второго рождения - удел лишь величайших героев. Другая традиция состоит в том, что у адыгейцев делать оружие, ковать клинки имеют право только мужчины. Но при этом они не имеют права делать ножны - это дело исключительно женщин! В архаичных обществах сексуальный символизм лежит на самой поверхности, тогда как в цивилизованных он скрыт в содержаниях сновидений и симптомов, к тому же в зашифрованном виде. Плоха ли примитивность и хороша ли цивилизованность - это болото больного вопроса, к которому я и близко не хочу подходить. Я хочу сказать о другом - в народном сознании степень цивилизованности обратно пропорциональна степени мужественности, мачести.⁰ Т.е. если нарисовать шкалу возрастания цивилизованности, то шкала возрастания мужественности будет направлена в обратную сторону.

Рисунок 3. Шкалы цивилизованности и мужественности

Это особенно заметно на краях шкал, например, у рафинированных интеллигентов или артистической богемы.

- Почему вы до сих пор называете себя сексуальным меньшинством, если в нашем театре вас уже большинство?

Иными словами, существует универсальный стереотип мышления, согласно которому первенство мужественности и фаллической мощи делегируется самой примитивной, самой дикой части любой общности. Можно вспомнить забавные измышления Фрейда по поводу гиперсексуальности турок, или рассуждения Юнга об отношении белых американцев к сексуальности их черных собратьев. Короче говоря, адыгейцы в восприятии Вознесенского должны были представлять верх сексуального могущества, возможного в СССР. И если даже они гарантированы от СПИДа - значит на одной шестой части света с этим полный облом. Таковы пространственные рамки применения символического вагинального монументализма. А про временные рамки я уже говорил - символизм памятника был искажен уже Маяковским. Время не очень понятная штука. Касаясь такой непостижимой субстанции, человек, ориентированный на Христа или Будду, не обошелся бы без притчи. Мы же предпочитаем анекдоты, ибо в них, как и в обрядах архаичных народов, сексуальная символика порой подходит к самой поверхности. Один из популярнейших анекдотов времен застоя звучал так:

Помещик садится в бричку. Извозчик угрюмо спрашивает:

- Какую песню петь, барин?

- Да погоди ты, нога попала в колесо...

Извозчик с размаху хлещет лошадь кнутом и затягивает:

Характеристики

Список файлов курсовой работы