59805 (611146), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Через несколько лет в программной статье первого номера «Вестника русской революции» Н.С. Русанов со всей определенностью заявлял: «Мы считаем себя идейными продолжателями "Народной воли"». Правда, полагал он, новые исторические обстоятельства, выраженные в развитии капитализма «в его разрушающих и созидающих формах», предполагают организацию террористической деятельности с опорой на массовую партию. «Верные традициям Исполнительно комитета, - писал Н.С. Русанов, - мы смотрим на террор как на необходимое, хотя и печальное, орудие борьбы с правительством, которое само отказывается от человеческих форм самозащиты. И, как Исполнительный же комитет, мы полагаем, что систематический террор может оказаться целесообразным лишь в руках организованной партии. Не забудем, что террористическая деятельность «Народной воли» отвечала насущной необходимости революционной борьбы, отвечала исторической, до сих пор еще не решенной задаче низвержения самодержавия, отвечала, наконец, настроению всех живых сил общества. Но уж, конечно, не из заграницы мы будем призывать людей к террору и ограничиваемся простым напоминанием о той точке зрения, на которой стояли двадцать лет назад наши товарищи...». Причем прием исторической апелляции к народовольческой террористической традиции был характерен для большинства программных работ адептов развития терроризма в конце XIX - начале XX века.
Эсеры
При сравнительно многочисленных попытках реконструкции исторических воззрений В.М. Чернова, как правило, недостаточное внимание уделялось интерпретации им террористической составляющей в истории революционного движения. Эсеровский теоретик определял вектор исторического развития терроризма в России конца XIX - начала XX в. соединением его с массовым движением.
Поводом к началу широкой общественной дискуссии о терроризме стало убийство в апреле 1902 г. членом эсеровской Боевой организации СВ. Балмашевым министра внутренних дел Д.С. Сипягина. Вопреки современному стереотипу о ПСР как террористической партии изначально социалисты-революционеры отнюдь не ассоциировались с терроризмом. Ввиду этого в социал-демократической печати ставилась под сомнение эсеровская принадлежность СВ. Балмашева. Только взяв на себя ответственность за совершенный теракт, ПСР вступила на террористические рельсы. Теоретическое обоснование эсеровский терроризм получил в статье
В.М. Чернова «Террористический элемент в нашей программе», опубликованной в 1902 г. в седьмом номере «Революционной России». Для контекста преобладания умеренных течений в общественной мысли она имела характер сенсации. Уже годом позже, после совершения эсеровскими боевиками новых терактов, ее сенсационность при переиздании в сборнике статей «По вопросам программы и тактики» заметно уменьшилась. «Сколько ни высказывали сомнений, сколько возражений ни выставляли против этого способа борьбы партийные догматики, - декларировал автор, - жизнь каждый раз оказывалась сильнее их теоретических предубеждений. Террористические действия оказывались не то что просто "нужными" и "целесообразными", а необходимыми, неизбежными». В.М. Чернов противопоставлял эсеровский терроризм народовольческому. Он предостерегал от ошибок «Народной воли», чьи лидеры, оторвавшись от массового движения, в конце концов «затерроризировались».
По представлениям же В.М. Чернова, терроризм был эффективен лишь при взаимодействии с другими формами борьбы. Он писал: «Отнюдь не заменить, а лишь дополнить и усилить хотим мы массовую борьбу смелыми ударами боевого авангарда, попадающими в самое сердце вражеского лагеря». На упреки социал-демократов об отказе эсеров от работы в массах В.М. Чернов отвечал: «Отнюдь не заменить, а лишь дополнить и усилить хотим мы массовую борьбу смелыми ударами боевого авангарда, попадающими в самое сердце вражеского лагеря».
Терроризм рассматривался В.М. Черновым, прежде всего, как средство самообороны общества от произвола властей. В статье прослеживалась динамика роста правительственных репрессий, что и предполагало организацию соответствующего отпора террористическими методами.
Другая функция революционного теракта, согласно В.М. Чернову, заключалась в оказании агитационного воздействия на массы. Убийство министра внутренних дел он оценивал как наиболее эффективный пропагандистский шаг. Резонанс от совершения теракта был на порядок выше, чем от длительной словесной агитации. «Если обвинительный акт Сипягину, -писал В.М. Чернов, - в обычное время был бы прочитан тысячами людей, то после террористического акта он будет прочитан десятками тысяч, а стоустая молва распространит его влияние на сотни тысяч, на миллионы».
Определенный скепсис В.М. Чернова в отношении дезорганизующей функции терроризма отмечал О.В. Будницкий. Черновский скептицизм проистекал, очевидно, из характера общественного восприятия последствий важнейших терактов для определения государственного курса страны. На место убитого народовольцами царя-реформатора Александра II пришел реакционер Александр III, а ликвидированного эсерами Д.С. Сипягина сменил В.К. Плеве, который, по всеобщему признанию оппозиции, был гораздо хуже. Впоследствии В.М. Чернов подчеркивал, что допускал дезор-ганиционное воздействие терактов на правительство только при совокупности благоприятных условий. Лишь при ситуации, когда самодержавный режим «окружает огненное кольцо волнений, демонстраций, сопротивлений властям, бунтов, - тогда метко направленные удары, неожиданно сваливающие с ног наиболее ревностных и энергичных столпов реакции, безусловно, способны внести в ряды правительственных слуг расстройство и смятение».
Дальнейшее осмысление В.М. Черновым истории российского терроризма предпринимается в статье «Террор и массовое движение», вызванной новым эсеровским терактом, на этот раз убийством в мае 1903 г. членом Боевой организации ПСР Е. Дулебовым уфимского губернатора Н.М. Богдановича. Автор был вынужден сосредоточиться на опровержении искровской критики терроризма. Он еще раз подтвердил эсеровскую позицию, «что террористические акты должны иметь возможно более тесную связь с массовым движением, опираться на нужды этого движения и дополнять его и, в свою очередь, давать толчок проявлениям массовой борьбы, возбуждая революционное настроение в массах». Именно в отсутствии поддержки в массовом рабочем движении видел В.М. Чернов историческую обреченность террористов «Народной воли». У социалистов-революционеров, полагал он, такая поддержка «теперь уже есть и растет с каждым днем». Террористическая организация, по оценке В.М. Чернова, есть не более чем один из отрядов общей революционной армии, отличающийся лишь определенным родом оружия и выполняющей такую же важную функцию, как и другие отряды, к примеру транспортная и типографская группы.
Главным аргументом В.М. Чернова в полемике с «искровцами» являлось указание на необходимость отпора произволу «царских опричников». Такой отпор применяется, например, при расстреле войсками рабочей демонстрации. Поэтому убийство Н.М. Богдановача, по приказу которого солдаты стреляли в Златоусте в бастовавших рабочих, выглядело в глазах В.М.
Чернова вполне оправданно. Террористический акт против уфимского губернатора, предсказывал эсеровский теоретик, «будет понят борющимся пролетариатом и, отвечая осознанной им психологической необходимости дать отпор врагу, он поднимет революционную энергию рабочей массы».
Среди эсеровских теоретиков В.М. Чернов одним из последних продолжал отстаивать принципы террористической тактики. На состоявшемся в мае 1909 г. V Совете партии он представил в защиту терроризма едва ли не все аргументы его сторонников, в том числе и ряд исторических доводов. Именно благодаря громким терактам, утверждал В.М. Чернов, партия социалистов-революционеров преобразовалась в массовую организацию. При вступлении эсеров в 1902 г. на террористическую стезю в стране наблюдалось общественное затишье. Но, организуя покушение на Д.С. Си-пягина, террористы верили в возможность преобразовать «потенциальную» революционную энергию масс в «кинетическую». «Партия вступила на террористический путь, и,- заключал В.М. Чернов, - в настоящее время мы вправе сказать, что эта вера, это убеждение - оправдались».
В качестве примера агитационного воздействия терактов В.М. Чернов приводил убийство в течение декабря 1906 г. во время избирательной компании по выборам в Государственную Думу военного прокурора В.П. Павлова, петербургского градоначальника В.Ф. Лауница, графа А.П. Игнатьева и руководителя одной из локальных карательных экспедиций Литвинова. По его оценке, эти деяния пробудили политическую активность избирателей, предопределив соответствующие результаты голосования. Если эсеры, как следовало из выступления В.М. Чернова, сознательно организовывали убийства «под выборы», то такой способ ведения избирательной кампании следует признать беспрецедентным в мировой исторической практике.
Судя по всему, определенное влияние на формирование представлений В.М. Чернова о терроризме оказал основоположник Боевой организации эсеров Г.А. Гершуни. Статья «Террористический элемент в нашей программе» создавалась им при активном участии последнего. По свидетельству В.М. Чернова, часто цитировавшаяся фраза социал-демократии «мы протягивали свою левую руку, потому что правая держит меч» принадлежала именно Г.А. Гершуни.
Значительное место вопросам отношения эсеров к террору было уделено в одной из первых работ, непосредственно посвященных истории ПСР, - «Из прошлого партии социалистов-революционеров», опубликованной в 1907 г. в историко-революционном журнале «Былое». Ее автор А.А. Аргунов подчеркивал, что лейтмотивом формирования партии являлись жаркие споры о террористической тактике и о преемстве ПСР по отношению к «Народной воле».
По проблемам истории революционного террора счел нужным высказаться и один из организаторов ПСР М.Р. Гоц. Не случайно в заглавие его работы были вынесены лишь даты 1881-1901 гг. «Титаническая борьба конца 70-х годов, достигшая кульминационной почки 1-го марта, - писал М.Р. Гоц, - может до сих пор дать нам полезные указания, которые, в связи с уроками нашего современного революционного опыта, помогут, наконец, русским социалистам выйти на широкую дорогу решительной борьбы с самодержавием во имя интересов трудящегося большинства».
В отличие от большинства других адептов террористической тактики, он указывал, что наследие «Народной воли» не исчерпывается терроризмом. Наряду с терактами народовольцы с успехом осуществляли и другую революционную работу. Поэтому М.Р. Гоц предостерегал против абсолютизации какого-либо одного из направлений деятельности народовольцев.
В дискуссию с В.М. Черновым по принципиальным вопросам революционного терроризма вступил на V Совете партии некий делегат, настоящая фамилия которого оказалась сокрыта за псевдонимом Северский. Оппонент даже ссылался на авторитет психиатра В.М. Бехтерева, исследовавшего эффект привыкания к сильным ощущениям и связанное с этим притупление страха перед смертью. Пребывая много лет под дамокловым мечом террора, представители высшей власти стали постепенно привыкать к опасности. Ввиду этого, полагал Северский, запугать терактами их не удастся. Ссылку В.М. Чернова на успешный в агитационном отношении опыт террористической кампании 1902-1905 гг. он подверг критике с методологических позиций. Главный его аргумент заключался в утверждении о неповторяемости истории. То, что удалось осуществить однажды, не повторится второй раз. Впрочем, Северский вовсе не отвергал терроризм как метод ведения борьбы. Он лишь считал необходимым объявлять «антракты». Террору «несдержанного рефлекса», каким ему представлялась предшествующая деятельность эсеровской БО, Северский противопоставлял «террор расчетливый, холодно-расчетливый, начинающий органические движения и тесно связанный с ними, террор сосредоточенно-вдумчивый».
Ряд вопросов истории российского терроризма затрагивали во время дискуссии на V Совете партии и другие ораторы. Так, И.А. Рубанович указывал, что во «времена Плеве» теракты оправдывались двумя основными аргументами соответственно юридического и морального плана: во-первых, необходимостью дать отпор правительственному произволу, во-вторых, мотивом осуществления возмездия и правосудия. Однако в контексте наступления эпохи борьбы классов индивидуальный террор, полагал оратор, теряет свою актуальность. Вместе с тем И.А. Рубанович говорил о временном торжестве реакции, поражении народа. Он даже угрожал реакционным классам: «Есть одна затаенная мысль: накопить силу, чтобы одолеть реакцию и, кто знает, может быть, отплатить ей теми же жестокостями, но не индивидуальными, а массовыми». Оратор, очевидно, не замечал, что тезис о торжестве реакции вступает в противоречие с утверждением о наступлении принципиально новой эпохи по сравнению с «временами Плеве», когда вместо террористических групп в борьбу вступают целые классы.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
