56922 (610510), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

В апреле 1875 г. Парижский кабинет предупредил великие державы о подготовке Германией превентивного удара против Франции. Со стороны последней это, скорее всего, был пробный шар, запущенный, чтобы выяснить реакцию Европы. Возникла ситуация военной тревоги, в которой Россия дала Берлину ясно понять, что «она не допустит нового поражения Франции, и никакой Союз трех императоров здесь ей не помеха» ¹³ Взбешенному Бисмарку ничего не оставалось, как принять это предупреждение к сведению. Его раздражение не было безосновательным, поскольку войны он не замышлял. Однако он мог утешиться тем, что военная тревога оказалась небесполезным опытом для Германии. По крайней мере, теперь была точно известна позиция России, окончательно утвердившая Бисмарка в одном важном предположении: Берлин исчерпал лимит терпимости Петербурга к его экспансионистской политике в Европе, и отныне продолжение ее чревато объединением России, Англии и. Франции. Пока германским канцлером оставался человек, преследуемый «кошмаром коалиций», сохранялись реальные шансы избежать большой войны.

События 1875 г. позволили Петербургскому кабинету впервые за многие годы взять на себя арбитражную роль в Европе. Впрочем, этим преимуществом он владел недолго. Очередное обострение восточного вопроса сделало Россию настолько уязвимой, что ей самой потребовались дипломатическая помощь и посреднические услуги Бисмарка.

Недовольный Россией, он всячески старался дать ей почувствовать свою сильную руку. Заключив в 1879 году союз с Австрией, он стремился поочередно присоединить к этому союзу все другие государства, не тяготевшие ни к Франции, ни к России. Румыния, Сербия, Греция, Турция, Испания, Англия, Швеция и Норвегия прямо или косвенно приглашались присоединиться к «лиге мира». Представители всех этих государств совершали паломничество в Берлин, желая по возможности дороже продать свою дружбу германскому имперскому канцлеру. Делая вид, что он поддерживает дружественные отношения с Россией, он на деле собирал против нее все доступные ему силы и, где не мог заручиться прямым союзом, старался по крайней мере обеспечить за собой дружественный нейтралитет. Уже в самом факте заключения этой «лиги мира» содержался скрытый вызов по адресу России, потому что она выставлялась державой, склонной прибегнуть к оружию. Российская дипломатия отвечала на весь этот поход Бисмарка молчанием, бездействием. Возник опасный болгарский кризис, во время которого Российской дипломатии пришлось иметь дело с соединенными силами Австрии, Турции, Англии и Италии при вполне безучастном на вид отношении Германии. В то время как Россия лишалась плодов кровопролитной войны на Балканском полуострове, Бисмарк продолжал повторять свою стереотипную фразу о «костях померанского гренадера» ¹⁴. Для всех, однако, было очевидно, что если бы он этой фразы не повторял, если бы он дал почувствовать, что в случае надобности Германия станет на сторону России, то болгарская передряга разыгралась бы совершенно иначе. Россия и на этот раз промолчала, как бы мирясь со своей неудачей в Болгарии. Но игра Бисмарка была слишком уж очевидна. Пруссия продолжала усиленно вооружаться и, потребовав от рейхстага увеличения мирного состава армии на 40 тысяч человек, вслед за тем внесла новый законопроект о ландвере и ландштурме, увеличивающий численность германской армии в военное время на 500 тысяч человек. Одновременно шли такие же усиленные вооружения и в Австро-Венгрии. При таких обстоятельствах состоялся приезд императора Александра III в Берлин. До чего дошел задор Бисмарка в этот момент, можно судить по следующему факту. Свиданию предшествовал рьяный поход всех германских официозных газет против финансов России: Россия выставлялась на краю банкротства, немецким капиталистам предлагалось во что бы то ни стало отделаться от русских бумаг, которые за два года перед тем, во время афганского кризиса, когда Бисмарк рассчитывал втянуть Россию в войну с Англией в Средней Азии, выставлялись его официозами и им самим ценностями вполне солидными; мало того, перед самым приездом императора Александра III в Берлин последовало запрещение германскому имперскому банку выдавать ссуды под русские бумаги; результатом же всего этого было понижение Российского вексельного курса до полтинника за рубль. Вот при такой обстановке Бисмарк устроил свидание с русским императором. Аудиенция продолжалась полтора часа. Бисмарку были предъявлены подложные документы, в которых заключались указания на истинную роль, сыгранную им в болгарском вопросе. Он удовольствовался установлением подложности этих документов. Вот все, что известно о состоявшемся свидании. Но вслед за тем появилась в «Русском инвалиде» статья, в которой заявлялось, что России «не страшны силы всей лиги мира» ¹⁵. Это было первое официальное признание с русской стороны острого характера международного кризиса. В ответ на эту статью князь Бисмарк произнес в рейхстаге, защищая законопроект об увеличении германской армии на 500 тысяч человек, упомянутую уже речь, которую можно назвать его лебединой песнею. В этой речи он заявлял, что Германия может выставить «против Франции и России по миллиону вполне обученных и прекрасно вооруженных войск» и что она «никого, кроме Бога, не боится» ¹⁶.

25 января (6 февраля) 1888 года Бисмарк произнес свою грозную речь, а 26 февраля (9 марта) императора Вильгельма I не стало. Для Бисмарка настали, как он сам выразился, «самые трудные дни в его жизни». Это чистосердечное признание крайне характерно для уяснения взгляда Бисмарка на государственное дело. Казалось бы, что самыми трудными днями для него должны бы быть те моменты, когда Пруссии угрожала война с Австрией и Францией, когда решалась судьба Германской империи; теперь же Германия была объединена, серьезным опасностям ее единство не подвергалось, смертельная болезнь Фридриха III, как она ни была прискорбна в других отношениях, менее всего огорчала самого Бисмарка, потому что взгляды этого несчастного монарха диаметрально расходились со взглядами Бисмарка, престолонаследие было вполне обеспечено,— значит, все обстояло сравнительно благополучно,— и тем не менее, Бисмарк признает стодневное царствование Фридриха III «самыми тяжелыми днями» в своей жизни. Все могли ожидать, что Бисмарку придется выйти в отставку. Фридрих III, когда был кронпринцем и тотчас по вступлении на престол, неизменно заявлял о своем твердом намерении управлять страной в строго конституционном духе. Манифест нового императора был составлен без участия канцлера, и ему официально предлагалось только принять к сведению и руководству «те начала, которые императором предначертаны». Бисмарк чувствовал, что бразды правления ускользают из его рук, и не особенно рассчитывал на сына Фридриха III, проявлявшего, несмотря на свою молодость, большую решительность. Недаром Бисмарк о нем говорил, что «он сам будет своим канцлером». Болезнь Фридриха III была слишком серьезна, чтобы он мог приступить к каким-нибудь решительным правительственным мероприятиям. Тем не менее в Германии повеяло новым духом. Все, однако, знали, что дни столь симпатичного монарха сочтены. Взоры обращались на наследника престола, и тот, по-видимому, не намеревался отступать от заветов своего дела и, между прочим, не хотел расставаться и с Бисмарком. Ходили слухи о воинственности Вильгельма II, и опять-таки чрезвычайно характерно для Бисмарка то обстоятельство, что в этой воинственности молодого монарха общественное мнение усматривало верную гарантию того, что Бисмарк останется у власти. Но, как вскоре обнаружилось, толки о воинственности Вильгельма II не оправдались. Он вовсе не проявлял склонности продолжать агрессивную политику своего канцлера, выразившуюся так ярко в возгласе: «Мы, немцы, никого, кроме Бога, не боимся» ¹⁷ Тотчас по вступлении на престол молодой император попытался дать более миролюбивое направление политике германского правительства. Подобно своему отцу, он заявил о твердом своем намерении управлять страной конституционно, удовлетворить справедливые требования рабочего люда, устранить острый кризис в отношениях с Россией.

Таким образом, между программою нового монарха и программою его канцлера обнаружилось существенное разногласие. Бисмарку пришлось публично признать, что он новому императору «не импонирует». Но в сущности шансы канцлера были гораздо хуже: он сам не отдавал себе отчета, что даже при лучшем желании императора он мог оставить его во власти только в том случае, если Бисмарк признает свою политику ошибочной и вместе с тем будет впредь гораздо уступчивее. Действительно, продолжать политику германского канцлера по отношению к России значило довести дело до войны; продолжать политику Бисмарка по отношению к рейхстагу значило окончательно лишиться в нем правительственного большинства; продолжать политику Бисмарка в сфере экономической значило нанести народному хозяйству непоправимый вред, ибо, несмотря на таможенные пошлины, привоз превышал уже отпуск на 800 миллионов марок, отпускная торговля Германии пришла в явный упадок, а между тем привоз земледельческих продуктов все усиливался, несмотря на пресловутые хлебные пошлины; продолжать политику Бисмарка по отношению к социалистам, также не было возможности.

Таким образом, отставка князя Бисмарка была вовсе не капризом императора Вильгельма II, тяготившегося будто бы опекой своего канцлера: она была неизбежна вследствие целого ряда крупных промахов, совершенных Бисмарком. Гениальность его представляется, следовательно, в очень странном свете. По всем отраслям управления он попал в глухие переулки, из которых не было выхода. Он посадил государственный корабль на мель, и нужно было во что бы то ни стало избрать «новый курс», чтобы не наскочить на подводный камень и не потерпеть окончательного крушения. Конечно, «новый курс» мог быть избран и при участии Бисмарка, но, понятно, только в том случае, если бы он признал свои промахи с твердым намерением их больше не повторять. Но Бисмарк был далек от подобного настроения; напротив, он по-прежнему был уверен в непогрешимости своих взглядов: он не мог отрешиться от убеждения, что он — величайший государственный человек своего времени и что отказаться от его советов значит погубить Германию. 8 (20) марта 1890 года его отставка была подписана императором Вильгельмом II вместе с производством его в генерал-фельдмаршалы и присвоением ему титула герцога Лауэнбургского.

2. ВЛИЯНИЕ БИСМАРКА НА ПОЛИТИКУ ГЕРМАНИ

2.1 Отношение политики Бисмарка к России

70—80-е гг. XIX в. считаются эпохой Бисмарка, что означает признание его исключительного влияния на ход европейских дел. Характер этого влияния отличался и от наполеоновской «антисистемы» начала XIX в., с ведущей ролью Франции, и от Венской системы, гарантом которой с 1815 г. по 1853 г. была Россия.

Господство Наполеона обеспечивалось созданной им военно-политической машиной экспансии, быстро приходившей в негодность от остановок и простоев. Бесконечно поддерживать ее в состоянии движения, тем более перед лицом растущего сопротивления, оказалось невозможным.

Россия долго доминировала в Европе с помощью более прочной и более сбалансированной международной институции — европейского «концерта» и его сердцевины — Священного союза. Эта гиперструктура работала благодаря оптимальному сочетанию в ней консервативно-идеологических и прагматических начал. Не чуждую подчас острых внутренних противоречий, ее предохраняло от распада то обстоятельство, что «она строилась не для войны, а для мира — реалистичными на тот момент средствами, на базе многосторонних переговоров, рациональных решений и компромиссов» ¹⁸. В ней не было ни партий, ни оголтелых экспансионистов, а спорадические поползновения французских реваншистов эффективно сдерживались коллективными усилиями. В отличие от своего предшественника Наполеона 1, русские «жандармы» Европы Александр I и Николай I стремились не к завоеваниям, а к сохранению стабильности на континенте, и поэтому их арбитражная «диктатура» являлась относительно терпимой для всех членов европейского сообщества, а для Австрии и Пруссии — подчас совершенно незаменимой. В течение нескольких десятилетий общим врагом правителей великих держав была не Россия, а Революция, борьба с которой без помощи Петербурга представлялась крайне сложной задачей. И все-таки в конечном итоге именно гегемония России объединила против нее страны «крымской коалиции». Когда Европе захотелось радикальных перемен, стоивших в ее глазах риска и жертв, она решила, что царизм исчерпал свою историческую роль охранителя спокойствия и превратился в главное препятствие на пути социально-политического прогресса. К концу 40-х гг. XIX в. в общественном сознании, завороженном мечтой о светлом будущем, немыслимом без разрушения «темного» прошлого и настоящего, резко упал спрос на принцип статус-кво. На первый план вышла проблема реформ не только во внутриполитической сфере, но и в международных отношениях. В частности, имелось в виду восстановить нарушенное Россией равновесие сил, даже если придется прибегнуть к оружию. Крымская система, задуманная как способ поддержания «восстановленного равновесия», обернулась совершенно иным результатом: сначала реваншистская гегемония Наполеона III на фоне разлаженного европейского «концерта», затем военно-политическое преобладание Германии и торжество бисмарковской дипломатии.

Мироустройство по Бисмарку, изначально порожденное жаждой перемен, в конце концов эволюционировало в механизм их предотвращения. То, в чем остро нуждалась объединяющаяся Германия, было уже не нужно Германии объединенной. В понимании этого состояло бесспорное интеллектуальное и профессиональное преимущество Бисмарка над многими немецкими политиками. Консервативно-охранительная суть бисмарковского международного порядка решительно разнила его с французским господством времен Наполеона I, а жесточайший прагматизм этой эгоистической системы делал ее непохожей на русское господство времен Священного союза с его полумессианскими идеалами.

Строго говоря, реализованная Бисмарком схема германской безопасности основывалась не па принципе баланса сил, а на изумительной дипломатической эквилибристике, успех которой зависел от личного таланта канцлера. Этот талант не дорого бы стоил, если бы он был неспособен осознать некий фундаментальный постулат. А именно: без России — союзной или хотя бы нейтральной — благополучие Германии недостижимо, поскольку немцам не с руки решать свои проблемы на западе, непрестанно оглядываясь на восток. Россия уже давно заняла в европейской и мировой политике совершенно особое место, и, чтобы потерять его, требовалось такое количество просчетов, которое очень трудно было совершить физически. Потерпев, казалось бы, катастрофическое поражение в Крымской войне и «уйдя в себя», Россия осталась великой державой, радикально влиявшей на ход европейской истории даже помимо своей воли. Наполеон III в апогее могущества и славы искал союза не с кем-нибудь, а с Россией. А когда он поддался иллюзии о возможности обойтись без нее, Францию постигла трагедия. Бисмарк выучил этот урок на всю жизнь и никогда не повторил ошибки французского императора. Он был убежден: Россия непобедима, поэтому нельзя растрачивать силы на бредовую цель войны с русскими. Он не допустил создания антирусской коалиции в период восточного кризиса 70-х гг. XIX в. И сделал это вовсе не из чувства благодарности за 1871 год. Бисмарк поддерживал Петербург и во время балканских событий 80-х гг., «прощая» его очевидные промахи. Даже после того, как Россия фактически потеряла Болгарию, канцлер не спешил откликаться на прогерманские настроения софийского правительства. Тут тоже не может быть речи ни о каких иных соображениях, кроме сугубо практических. Они же объясняют последовательную настойчивость Бисмарка в вопросе о заключении целой серии партнерских соглашений с Россией, начиная с Альвенслебенской конвенции 1863 г. и кончая Перестраховочным договором 1887 г. Главный залог прочности сплетенной Бисмарком «союзной паутины» он видел в треугольнике Берлин-Вена-Петербург, в котором русско-германские отношения в конечном счете играли первостепенную роль.

Бесполезно гадать по поводу того, как долго выстояло бы гигантское сооружение Бисмарка, останься он в 90-е гг. у власти. Но похоже все же, что канцлер был единственным человеком, умудрившимся предохранить его от обвала. Прежде всего благодаря пониманию некоей «простой» истины: в любой общеевропейской политической архитектуре, претендующей на долговечность, должен быть «русский» фундамент. В политике соискания дружбы России расчетливый Бисмарк переиграл самоуверенного Наполеона III лишь для того, чтобы преемники французского императора взяли реванш над преемниками «железного» канцлера. России принадлежала отнюдь не пассивная роль в международных отношениях 70—80-х гг. XIX в., но ее большая, чем у других стран самодостаточность зачастую позволяла ей отдавать инициативу сближения более заинтересованной стороне, без опаски упустить выгодный момент и выгодную возможность. Пожалуй, это обстоятельство несколько развращало Петербургский кабинет, мешая ему принимать своевременные, тем более упреждающие решения. Впрочем, порожденные подобной нерасторопностью ошибки все равно не грозили России, в отличие от других европейских держав, таким ущербом, который она была бы не в состоянии пережить.

Характеристики

Список файлов курсовой работы