42364 (588207), страница 5
Текст из файла (страница 5)
К несущественным доводам, называвшимися также доводами от обстоятельств, топика относила все то, что связано с конкретными обстоятельствами дела, разбиравшегося в данный момент судом. Несущественные доводы, в свою очередь, подразделялись на два вида: нравственные обстоятельства и исторические обстоятельства.
Нравственными назывались такие, которые были связаны с характерными особенностями лица, чьи действия разбирал суд. Такими обстоятельствами считались: происхождение, возраст, воспитание, поведение, положение в обществе, образование, достоинства, недостатки, навыки и проч. Доводы от нравственных обстоятельств использовались чаще всего в характеристике, которую давал данному лицу оратор.
Под историческими обстоятельствами понималось все то, что связано с самим событием преступления, с тем, что ему предшествовало, и с тем, что за ним последовало. Тут прежде всего выделялось место, где происходило дело, время, когда оно происходило, причина, вызвавшая преступление, способ совершения преступления и обстоятельства, способствовавшие его совершению.
Думается, что нет необходимости приводить многочисленные примеры, иллюстрирующие все возможные разновидности нравственных и исторических доводов. Ограничимся тремя. Вначале приведем пример нравственного довода, потом – исторических.
В речи по делу об убийстве иеромонаха Иллариона А.Ф. Кони формулирует нравственный довод, опровергающий утверждение подсудимого Ивана Михайлова о неумышленном убийстве. Оратор исходит из черт характера и типичных особенностей поведения убитого.
«…Он (Иван Михайлов. – О.П.) говорит, что шел к отцу Иллариону, сам не знает зачем. Но допустить такое толкование, неосновательное и неправдоподобное, решительно невозможно. Можно допустить другое – он шел к нему как к знакомому, у которого когда-то служил коридорным. Отчего же ему, в самом деле, и не навестить отца Иллариона?
Но вы знаете характер иеромонаха Иллариона. Он был такой человек, который не любил, чтобы к нему ходили, человек, который держал себя вдали от всех, а тем более, конечно, от коридорного. С какой стати коридорный, который уже не служит и случайно остался в Петербурге только потому, что поезд, на котором он хотел уехать, ушел раньше, чем он мог собраться, пойдет к отцу Иллариону, о котором он и не думал, проживая два с половиною дня в Лавре? Почему из всех петербургских знакомых он избирает отца Иллариона? Отчего он не идет, например, к Лаврову, с которым был хорошо знаком и который писал ему докладную записку? Отчего он не идет к иеромонаху Нектарию, который рассказывает, что считал его хорошим человеком, нередко паивал его чаем, рекомендовал его на железную дорогу и вообще до сих пор относился к нему более благосклонно, чем прочие?… Какое отношение может иметь к нему отец Илларион, этот замкнутый человек, не интересующийся даже тем, что делают более близкие ему окружающие лица? Никакого».
Из исторических доводов мы выбрали примеры, иллюстрирующие доводы от времени и от способа совершения преступления. Эти доводы являются наиболее типичными и часто используются в состязательной борьбе сторон.
Довод от времени:
«Затем посмотрите, как выбрано время, когда совершается преступление. Выбрано именно то время, когда, по монастырским обычаям, в коридоре никого не было. В коридоре было всего шесть келий: одну занимал монах Григорий; в двух других жили два приезжих архимандрита, две были в тот день пустые, а в одной жил отец Илларион. По монастырским правилам, приезжие архимандриты должны быть на службе в Крестовой церкви у митрополита. Об этом, конечно, знают все служители. Поэтому знал об этих порядках и подсудимый Иван Михайлов. Кроме того, он мог об этом еще раз слышать от тех, у кого ночевал. И вот, в то время, когда в коридоре никого из этих лиц не было, когда отошла вечерня и когда началась всенощная, к которой не должен был идти только отец Илларион, потому что он был очередной для служения панихид, когда он остался один и нет в коридоре ни архимандритов, ни рясофорного монаха отца Григория, который тоже должен быть у всенощной, тогда-то и приходит в келью Иллариона подсудимый. Отчего же, если он желал повидаться с отцом Илларионом, не отправился он к нему тотчас же, как ушел с железной дороги? Отчего он не пошел к нему в 4 часа, когда ушел с вокзала? Отчего он пошел в 6 часов, когда в коридоре никого нет и быть не может? Я думаю, оттого, что ему нужно был застать отца Иллариона одного…»
Довод от способа совершения преступления:
«…Он убил внезапно, убил, сам не зная, как и для чего, его «грех попутал», но тем не менее он пролил потоки крови по всей квартире, истерзал старика, вырвал у него по клочьям, в долгой и озлобленной борьбе, всю бороду и, наконец, порешил с ним. Он хотел затем украсть что-нибудь. Он это и сделал. Но убийца, который внезапно совершает убийство, не стал бы действовать так спокойно и обдуманно, как действовал Михайлов. После убийства, столь неожиданно совершенного, когда убийца опомнится от разгара борьбы, он поспешит убежать, что-нибудь, захватив поскорей, потому что все, совершенное им, должно предстать перед ним во всем своем безобразии. Им должен овладеть ужас, он схватит, что попало под руку, и удалится скорей от страшного места, где он внезапно и почти против воли стал преступником. Видим ли мы что-нибудь подобное у подсудимого? Нет, он очень спокойно перерывает все вещи покойного, настолько спокойно, что даже взвешивает, где искать и где не искать. По акту осмотра, найден был отворенный ящик комода с бельем, на котором есть капельки крови. Этого ящика он не трогает, так как все белье в нем в порядке, без сомнения, потому, что подсудимый рассудил, что в белье не может быть денег. Зато он открыл и перерыл другие, перебрал все вещи, оставив многие и, взяв только часы и деньги, оставив даже больше 10 рублей медных денег, которые могли его стеснять. Когда отец Илларион лежит рядом – умирающий, истекающий кровью, подсудимый снимает с себя всю одежду, сжигает ее в печке, надевает одежду своей жертвы, затем уносит свечку и ставит ее в спальню, отгороженную перегородкой от гостиной, в которой, таким образом, становится ничего не видно снаружи, умывает руки и тогда уже уходит, заперев дверь на ключ, так как она оказалась запертою, а ключ унесенным. Таким образом, он обдуманно рассуждает, оценивая все последствия своих действий. Он соображает, что если оставить дверь незапертого, то вскоре после 8 часов могут прийти с ужином и с хлебом, и тогда увидят мертвого, подымется беспокойство, начнут искать, могут увидеть подсудимого в окрестностях монастыря, могут задержать его и т.д. Поэтому нужно преградить путь скорому исследованию, нужно запереть дверь: придут, постучат и, конечно, оставят до утра, а тогда он будет уже в Окуловке. Вот как рассуждал или должен был рассуждать подсудимый, что вытекает даже из его показания. Таким образом, обстановка его действий вовсе не указывает на внезапность умысла, а на предумышленность убийства, где все было известно, все обдумано и взвешено заранее, хотя и незадолго до убийства, и где последующие действия были предприняты спокойно, с полной уверенностью в себе».
Здесь не приводятся примеры каждого из видов нравственных доводов, так как сами эти доводы достаточно понятны, а обстоятельства рассматриваемого дела подскажут оратору, какие из них лучше всего использовать в каждом конкретном случае. Эти доводы не имеют определенной логической структуры; форма изложения может быть любой, ее определяет замысел оратора.
Следует обратить внимание лишь на три момента, которые нам кажутся значимыми в том случае, когда речь идет о доводах от обстоятельств. Во-первых, при подготовке речи оратор не должен забывать об этих видах доводов и обязан искать среди них такие, какие покажутся ему наиболее подходящими в данном случае. Второе. Эти доводы, в большинстве случаев, используются лишь как вспомогательные, поэтому, обращаясь к ним, оратор не должен упускать из вида главную идею своей речи. С помощью доводов от обстоятельств он лишь иллюстрирует ее и делает более наглядной. При этом оратор не обязательно должен использовать доводы от обстоятельств для характеристики только обвиняемого или защищаемого им лица. Такие доводы могут быть использованы и для характеристики тех лиц, с которыми сталкивался подсудимый.
б) Доказательство и опровержение
Доводы оратора не всегда оказываются в части речи, имеющей одноименное название. Но доказательство и опровержение находятся в этой, части речи всегда; более того, они всегда занимают там центральное место. Доказательство и опровержение – важнейшие разделы логики. В учебниках логики они подробно излагаются. Здесь доказательство и опровержение рассматриваются как подраздел судебной речи, который входит в раздел «доводы». Что касается логической символики и традиционных понятий и обозначений, то они будут использоваться. Под «доказательством» имеется в виду обоснование истинности какого-либо положения с помощью других, истинных и связанных с ним суждений. Под «опровержением» понимается логическая операция, устанавливающая ложность или необоснованность какого-либо положения.
Неоднократно отмечалось, что доказательство и опровержение по сути своей – одно и то же. Различие между ними лишь в том, что в одном случае (при доказательстве) обосновывается истинность какого-либо утверждения, а в другом случае (при опровержении) обосновывается его ложность.
Напомним важнейшие понятия логики, употребляемые при доказательстве и опровержении. Тезис – утверждение, истинность которого стремятся обосновать (обозначается буквой Т); аргументы, доводы или основания – исходные фактические или теоретические положения, с помощью которых обосновывается тезис (обозначается буквами А1, А2,…, Ап). Демонстрация, или логическая связь, устанавливает зависимость между аргументами и тезисом. Логический переход от аргументов к тезису протекает в форме умозаключения. Продемонстрировать – значит показать, что тезис логически следует из аргументов по правилам соответствующих умозаключений.
Чтобы доказать это утверждение, оратору надо найти аргументы, из которых тезис будет выводиться. Дедуктивное доказательство в судебной речи предпочтительнее всякого другого в силу следующих обстоятельств:
(1.) дедуктивное доказательство – самый короткий путь к цели; выбрав его, вы бережете время и силы слушателей; (2) дедуктивное доказательство дает достоверное знание, и только такое знание принимается судом к рассмотрению. Простейшим случаем прямого доказательства является простой категорический силлогизм. Все простое требует меньше усилий от слушателей и легче ими усваивается, поэтому схема простого категорического силлогизма чаще других выбирается судебными ораторами.
Посылки простого категорического силлогизма становятся аргументами, а заключение силлогизма – тезисом доказательства. Следование тезиса из аргументов или демонстрация определяется правилами силлогизма: правила не нарушены – значит, тезис следует из аргументов.
в). Расположение доводов
Убедительность доводов зависит и от порядка, в каком они будут расположены. Античные ораторы считали, что убедительность и сила речи должны увеличиваться по мере того, как оратор приближается к концу изложения. Исходя из этого, некоторые ораторы полагали необходимым начинать со слабых доводов, а затем постепенно переходить к более сильным. Против такого подхода к расположению доводов возражали Цицерон и Квинтилиан. С их точки зрения, начинать данную часть речи надо сильнейшими доводами. Действительно, нельзя ожидать успеха от выступления, если вы с самого начала не произведете соответствующего впечатления на слушателей. Использовав сильнейшие доводы в начале, оратор вызовет к себе и доверие судьи, и, кроме того, получит возможность повторить их в продолжении речи. Повторение поможет слушателям лучше их запомнить. Заканчивать эту часть речи античные мастера красноречия, также советуют сильнейшими доводами, но уже разъяснив и доказав их. Такое окончание речи подготавливает судью к вынесению благоприятного для оратора приговора.
Не очень сильные доводы следует помещать в середине этой части речи. При этом располагать их надо так, чтобы они взаимно объясняли, подкрепляли и усиливали друг друга. Квинтилиан приводит убедительный пример, иллюстрирующий данное положение. Оратору надо было выступать против человека, обвинявшегося в убийстве одного из своих родственников, наследником которого являлся подсудимый. Прямых улик не было. Но оратор располагал следующими доводами: (1) подсудимый ожидал наследства, и наследства значительного; (2) последнее время он жил в крайней нужде, и ему постоянно угрожали кредиторы; (3) он оскорбил своего отца и даже не надеялся получить от него наследства. Все эти доводы, взятые порознь, не сильны, но соединенные вместе, они поражают.
Готовя речь, оратор должен внимательно разобрать и взвесить каждый из имеющихся у него доводов. Надо отбросить все сомнительные, оставив только самые надежные. Так, Квинтилиан, а вслед за ним многие знаменитые судебные ораторы более позднего времени, даже ораторы XVII–XX веков, советовали не приводить в речи те доводы, выводы из которых могут быть использованы к обоюдной пользе борющихся в суде процессуальных противников. Оставшиеся доводы надо объединить в непротиворечивую систему, которая позволяла бы полностью объяснить разбираемое дело. Порой оратор, в надежде убедительнее доказать свой тезис, стремится искусственно увеличить число своих доводов. Поддавшись такому желанию, можно впасть в ошибку, именуемую «чрезмерным доказательством». Суть этой ошибки в том, что, незаметно для себя, оратор использует доводы, противоречащие друг другу. Поэтому лучше использовать при доказательстве небольшое число доводов, которые были предварительно обдуманы.
Отобранные сильные и убедительные доводы оратор может распространить, представив их в виде особых отдельных рассуждений.
Следует предупредить читателя: распространяя довод, доказательство или опровержение, оратор должен исходить из основной задачи, которую он поставил перед собой, готовя данную речь. Если распространение помогает добиться поставленной цели, его надо использовать; в противном случае от распространения следует отказаться. Излишнее распространение доказательств не усиливает, а ослабляет действие речи. Часто короткий, но энергичный довод может произвести более сильное впечатление, чем обширное, но вялое его распространение. Распространение бывает необходимо, когда оратор стремится воздействовать на чувства слушателей или полнее раскрыть какие-то важные для рассматриваемого дела переживания человека.
Главная задача судебной речи – изложение существа разбираемого дела и приложение закона к рассматриваемым обстоятельствам. Судебный оратор не может выйти за пределы указанных ему границ; он должен постоянно сравнивать обсуждаемое деяние с буквой закона. Он обсуждает вопрос о том, что справедливо и законно, и что – нет, поэтому он должен стремиться воздействовать более на разум, чем на чувства слушателей. Кроме того, речь судебного оратора адресована прежде всего судье, человеку, знающему законодательство; каждое слово оратора он взвешивает. Это еще один довод в пользу обращения к разуму, а не к чувствам. Поэтому, прежде чем включать в свою речь патетическую часть, оратор должен подумать: а нужна ли она вообще в данном случае? Если нужна, то в каком месте речи она окажет сильнейшее воздействие?
Обычно ораторы исходят из того, что патетическая часть следует за доводами. Когда слушатели убеждены в справедливости приведенных доказательств, они легче поддаются воздействию чувств. Современные судебные ораторы не всегда рассматривают патетическую часть как обязательную, необходимую и самостоятельную часть судебной речи, поэтому патетическая часть очень часто становится частью заключения. Действительно, если оратор убедил слушателей, раскрыв истину, и вызвал у них сочувствие, побуждающее их склониться к его точке зрения, – на этом судебный оратор может остановиться.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
