42272 (588194), страница 4
Текст из файла (страница 4)
В рамках лингвокультурологического направления ведутся работы по изучению специфики русских стереотипов фемининности и маскулинности и их функционирования в языке, исследования особенностей отражения русским языком культурных концептов «мужественность» и «женственность» и гендерной метафоры (под которой понимается перенесение всей совокупности свойств, приписываемых культурой мужественности или женственности, на предметы и явления, с полом не связанные, – так, Россия в начале ХХ века описывалась некоторыми европейскими философами в терминах женственности), межкультурной коммуникации, а также сопоставительные исследования на материале русского и других языков.
Отечественные исследователи проблем языка и гендера уделяют много внимания вопросу о гендерных стереотипах и асимметриях, обусловленных андроцентричностью социальных отношений. А.В. Кирилина отмечает, что полученные в ряде исследований данные позволяют сделать вывод о том, что, по крайней мере в некоторых языках андроцентризм не выражен столь отчетливо, но имеет место более яркое проявление общечеловеческого (метагендерного) уровня, что делает необходимым создание такой модели описания человека в языке, которая позволила бы охватить как метагендерный уровень, так и уровень маскулинности или фемининности (собственно гендерный), а также исследовать их соотношение [Кирилина 1998: 196].
При моделировании гендерной концептосферы, отражаемой современным русским анекдотом, обнаружена количественная и качественная асимметрия идентифицирующих признаков гендерно маркированных единиц: мужчина является для русской смеховой культуры прототипическим социальным деятелем, тогда как «женщина часто выступает как дополнительный по отношению к мужчине объект, не нуждающийся в добавочной идентификации».
Вместе с тем анализ русской фразеологии дает противоположные результаты. Как отмечает В.Н. Телия, «для русского обыденного самосознания нехарактерно восприятие женщины как слабого пола и противопоставление ее «сильному полу»: эти сочетания, вышедшие из книжно-романтического дискурса, не стали принадлежностью обиходно-бытового употребления языка» [Телия 1997: 34]. Исследование немецкого и русского фразеологического фонда выявило, что в русском материале образ женщины шире, чем в немецком, не только в количественном, но и в качественном отношении, в нем отражены разнообразные социальные роли, степени родства, этапы жизни женщины, ее разнообразные задачи и умения. Эти выводы находят подтверждение не только в исследованиях на фразеологическом материале, но и в работах по изучению мифологического сознания русских, отраженного, в частности, в русских народных волшебных сказках [Стернин 2003: 176].
На материале русского языка и культуры появились труды по исследованию маскулинности. Анализируются знаки этнокультурной идентичности в рубриках «мужских» журналов; на примере анекдотов советских времен характеризуется национальный и гендерный образ русского военного, представленный типическими героями разных временных периодов – поручиком Ржевским, Чапаевым и Штирлицем. Военный в анекдотах имеет широкую натуру, недалек, но находчив. На материале текстов пособий по бизнесу и интервью исследуется дискурсивная формация (по М. Фуко) «для анализа того, как в разрозненных высказываниях, циркулирующих в дискурсах российского бизнеса, формируется и нормализуется систематическое описание того, что должен собой представлять преуспевающий мужчина» [Халеева 2000: 94]. К числу атрибутов успеха относится высокий уровень дохода, высокий социальный статус, занятость в определенных сферах деятельности, например в финансовом бизнесе.
Новый российский тип зрелой мужественности, как полагают некоторые авторы, отражает понятие мужик. Мужик – серьезный, семейный, умеренно патриотичный мужчина. Выразителем этого типа мужественности О.А. Шабурова считает группу «Любэ» [Цит. по: Халеева 2000: 112]. Наблюдения культуролога совпадают с данными лингвистических работ, где отмечается тенденция к снижению частоты употребления слова «мужчина», повышение частотности и постепенная нейтрализация слова «мужик». Так, в предвыборном дискурсе сочетание «русский мужик» неизменно используется в позитивном смысле, актуализируя потенциальные семы «сильный», «надежный», «свой».
Существенный вклад в разработку лингвокультурологического направления и методологии гендерных исследований внесла сложившаяся в Московском государственном лингвистическом университете научная школа, ученые которой впервые выдвинули и верифицировали ряд гипотез, позволивших переосмыслить ранние положения гендерной теории, что стало возможным благодаря изучению русского и некоторых других языков.
Так, сформулировано положение о неравной степени андроцентризма различных языков и культур, динамический характер лингвистического конструирования гендера и его зависимость от типа дискурса и социальных параметров коммуникации, теоретически обосновано и подтверждено экспериментально наличие гендерных компонентов этнических представлений. Пилотный эксперимент проводился на материале 62 анкет, в основном эксперименте приняли участие 1 079 респондентов. При анализе реакций на стимулы русский, русская прежде всего обращает на себя внимание более положительная оценка русской, чем русского. Реакции респондентов обоего пола подтвердили существование так называемого мифа о русской женщине. В реакциях на стимул русский высока частотность лексики, относящейся к теме «алкоголь» [Горошко 2001: 243].
Лингвокультурологические исследования последних лет демонстрируют, что российскую лингвистику гендер интересует в плане более широкого исследования ментальности, этнокультурной специфики.
В рамках коммуникативно-дискурсивного направления ведется изучение лингвистического конструирования гендера в коммуникативном взаимодействии индивидов в различных видах дискурса, речевого поведения мужчин и женщин с позиций теорий социальной идентичности, коммуникативной адаптации и интеракционизма.
Множественность и изменчивость концептов мужественности и женственности делает возможным манипуляцию этими понятиями в дискурсах массовой коммуникации, например в рекламном, политическом.
Исследования российского рекламного дискурса выявляют гендерные стереотипы, которые используются как инструмент передачи информации об объекте рекламирования и о социальной действительности. Анализ российской рекламы показывает, что, несмотря на попытки нейтрализации гендерного фактора, в современном рекламном дискурсе происходит конструирование образа не только рекламных персонажей, но и самого объекта рекламирования, в соответствии с традиционными представлениями о социальной роли мужчин и женщин.
Исследование дискурса прессы на материале двух хронологических срезов (советская печать тридцатых годов и российская пресса девяностых годов ХХ века) показало, что наблюдаемые в современных СМИ культурные репрезентации пола в рамках дискурсивных практик, выделяемых М. Фуко («истеризация и медикализация женского организма», «педагогизация пола ребенка», «социализация производящего потомство населения», «психиатризация извращенного удовольствия»), не имели места или выражались слабо в предвоенном советском общественном дискурсе, для которого характерны минимальные гендерные асимметрии. Наиболее важной представляется мысль автора о том, что те или иные стороны культурных концептов мужественность и женственность актуализируются в зависимости от экстралингвистических факторов: исторического периода, социального заказа, идеологии [Цит. по: Будаев 2006: 32].
В последние годы наблюдается повышение интереса к изучению политического дискурса, в том числе его гендерных аспектов. Так, в исследовании предвыборного дискурса на материале нижегородских печатных изданий периода выборов мэра рассматриваются способы конструирования «мужского» и «женского» голоса, использование гендерных стереотипов в этом процессе, а также влияние гендерного фактора на формирование позитивного или негативного образа кандидата на выборах. Автор оговаривает: женским / мужским голосом можно считать то, что воспринимается в данном обществе как женский / мужской голос. Тем самым утверждается, что речь идет о лингвистическом конструировании, предопределенном стереотипными представлениями о женском и мужском поведении. Анализируя письма избирателей, автор установил, что в женских преобладают жалобы или просьбы, а в мужских – гнев, критика или оценочные суждения. При этом не считается данностью, что женские письма написаны женщинами, а мужские – мужчинами. Наиболее вероятен коллективный автор – избирательный штаб [там же: 34].
Процессы конструирования гендерной идентичности прослеживаются и на материале текстов художественного дискурса.
Авторы приходят к единому мнению, что различия в моделях мужского / женского речевого поведения проявляются нерегулярно и гендер не является определяющим фактором коммуникации. В то же время в определенных ситуациях речевого общения влияние гендера проявляется в предпочтении одних приемов речевого поведения и блокировании других. При этом подчеркивается, что перенесение поведенческих стереотипов из одной сферы общения в другую может иметь неоднозначные последствия [Халеева 2000: 163].
Гендерные аспекты невербального коммуникативного поведения также вызывают интерес исследователей. Установлено, что на невербальную семиотику гендера влияют особенности тех обществ и культур, к которым мужчины и женщины принадлежат [Городникова 2001: 105].
Отрицание перманентного присутствия категории гендер в языке и речи (коммуникации) – одно из наиболее важных достижений лингвистической гендерологии последних лет. При изучении коммуникации, речевого поведения и других феноменов, связанных с говорением, ученые признают гендер «плавающим» параметром, т.е. фактором, проявляющимся с неодинаковой интенсивностью, вплоть до полного его исчезновения [Хакимова 2005: 95]. Следовательно, коммуникативная ситуация может оказывать глубокое воздействие на дискурс, что подтверждает интерактивную природу конструирования идентичности.
Помимо трудов отечественных исследователей необходимо отметить ряд работ зарубежных русистов, рассматривавших русский язык с точки зрения отражения в нем гендера. Как правило, в них обсуждается соотношение экстралингвистической категории пол и лингвистической категории род, а также связанные с этим вопросы референции. Так, У. Долешаль приходит к заключению, что реальный языковой узус не позволяет во всех случаях прибегать к рекомендациям феминистской лингвистики по политически корректному употреблению языка, и показывает, что препятствием этому является не только отсутствие «доброй воли» говорящих, но и ряд лингвистических причин. Применяя методы когнитивной лингвистики, У. Долешаль связывает морфологические (структурные) закономерности с употреблением языка, доказывая тем самым, что внутренние закономерности языковой системы не во всех случаях могут быть «реформированы» [Цит. по: Серова 2006: 67].
Таковы основные тенденции, наблюдаемые в лингвистической гендерологии. Между рассмотренными направлениями нет четких границ, что обусловлено междисциплинарным характером гендерных исследований. Однако прослеживается более четкая направленность изучения гендерных аспектов языка и коммуникации, которая в дальнейшем может сформироваться в отдельные отрасли исследования гендера как на материале русского языка, так и других языков, ранее в гендерном аспекте не рассматривавшихся.
Анализ научных трудов последних лет свидетельствует о росте интереса к гендерным исследованиям и их интенсивной институционализации и позволяет констатировать изученность некоторых фрагментов языковой системы; изучение же речевого общения находится пока на начальном этапе.
1.3 Гендерная идентичность
Гендерная идентичность – базовая структура социальной идентичности, которая характеризует человека (индивида) с точки зрения его принадлежности к мужской или женской группе, при этом наиболее значимо, как сам человек себя категоризирует.
Понятие идентичность впервые детально было представлено Э. Эриксоном. С точки зрения Э. Эриксона, идентичность опирается на осознание временной протяженности собственного существования, предполагает восприятие собственной целостности, позволяет человеку определять степень своего сходства с разными людьми при одновременном видении своей уникальности и неповторимости. В настоящий момент рассматривают социальную и личностную (персональную) идентичность (Агеев В.С.; Ядов В.А. и др.). Начиная с 80‑х годов нашего столетия, в русле теории социальной идентичности Тэджфела-Тернера гендерная идентичность трактуется как одна из подструктур социальной идентичности личности (выделяют также этническую, профессиональную, гражданскую и т.д. структуры социальной идентичности) [Барышникова 2003: 134].
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
