58903 (572907), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Действительно, и духовенство, и миряне свою «православность» обычно доказывали действиями демонстрационного характера: отказом от скоромной пищи по средам, пятницам и в дни многонедельных постов, регулярным посещением храма и выстаиванием продолжительнейшей церковной службы, многочисленностью икон в доме, размером свечи, поставленной перед чтимой иконой, суммой вклада «на помин души» в храм или монастырь и т. д. Вот как характеризовал религиозность наших предков в части их благочестия архиепископ Макарий (Булгаков). Он отмечал у них «слепую привязанность к обряду» и в связи с этим писал: «Как веру свою полагали почти исключительно в обрядах, так и благочестие – в исполнении обрядов… Это было благочестие по преимуществу внешнее, обрядовое, фарисейское… Оно было распространено и глубоко чтилось во всех слоях нашего общества, между тем как там же господствовали самые тяжкие пороки и почти совершенная безнравственность» (т. VIII, кн. III, с. 331, 332, 333).
Так, например, в статье «О характере русского религиозного сознания», посвященной анализу сборника А. Н. Афанасьева «Народные русские легенды», В. Соколов писал: «Чем больше вчитываешься в эти произведения народного духа, тем яснее становится мучительная мысль, что народ наш только по именам знает христианство, но образ его мыслей – вне самого примитивного понимания элементарных истин евангелия» (Миссионерское обозрение, 1914, №4, с. 44).
А вот как характеризовался в дореволюционной литературе украинский фольклор: «Вообще украинские легенды при любом подходящем и неподходящем случае любят отклоняться от Библии и впадать в вульгарно-игривый тон» (Булашев Г. А. «Украинский народ в своих легендах и религиозных воззрениях и верованиях». Вып. I, Киев, 1909, с. 91). «Священников, - писал А.И. Герцен о русском крестьянине, - он презирает как тунеядцев, как людей алчных, живущих на его счет. Героем всех народных непристойностей, всех уличных песенок, предметом насмешки и презрения всегда являются поп и дьякон или их жены» (Собр. соч. в 30-ти томах, т. VI. М., 1955, с. 211). Многие церковные авторы сокрушаются по поводу неблагоговейного поведения в храме многих прихожан. «Бесстрашие до того вошло в людей, - говорится в том же Стоглаве, – что некоторые стояли в церкви в тафьях, в шапках и с посохами, и здесь, как на торжище или на пиру, вели между собою громкие беседы и своры, и произносили всякие праздные и срамные слова, заглушая богослужение» (гл. 5). Такие же признания содержатся и в «Истории русской церкви» архиепископа Макария: «Некоторые позволяли себе разговаривать и глумиться в церкви, по крайней мере во время чтений, когда они происходили невнятно и бестолково» (т. VIII, кн.III, с. 318).
Подобные проблемы постигли и русскую зарубежную православную церковь. Архиепископ Аверкий (Таушев) на вопрос, все ли его прихожане осознают, к чему обязывает их принадлежность к православию, ответил вполне определенно (это уже сегодняшние дни): «Увы! Очень немногие. Большинство, видимо, думает, что оно (православие) имеет чисто формальное значение, ни к чему в сущности не обязывающее. Кое-кто, правда, соглашается, что надо поговеть и причаститься раз в год и, ради приличия, «забежать» изредка в церковь, «лоб перекрестить». Как правило, учения православной церкви они не знают, да им и не интересуются, уходя целиком в свои чисто житейские интересы. Чем отличается православие от других исповеданий и религий, им неизвестно, а когда заводится с ими разговор на эту тему, то они обыкновенно любят утверждать, что все веры одинаковы и что все равно, к какой вере им принадлежать, лишь бы быть «хорошим человеком» (Православная Русь, 1976, №5, с. 3).
Приобщенные к православию усилиями господствующих сословий и классов княжеской Руси и царской России, наши предки не отличались ни стремлением к усвоению догматических основ этой религии, ни особым рвением в соблюдении религиозно-церковных предписаний. Преобладали такие примитивные формы проявления религиозности, как обрядоверие и чисто внешнее благочестие. Поэтому рассуждения о «святой Руси» и «русском народе-богоносце» следует отнести к богословским мифам, в которых желаемое выдается за действительность. Я совершенно согласна с таким мнением некоторых историков. Но даже очень критически настроенные исследователи, пусть и неохотно, признают (послушайте): «Действительно, «крещение Руси», понимаемое как официальное введение христианства в качестве государственной религии древнерусского общества, имело … определенные прогрессивные хозяйственно-экономические и социально-культурные последствия, и притом немалые…» (Н. Гордиенко). И какие аргументы он приводит? «В частности, введение христианского поста, предусматривающего многодневные запреты на потребление мясной и молочной пищи, стимулировало развитие огородничества, расширение ассортимента овощей в меню не только монахов и духовенства, но и остальной части населения Древней Руси». Необходимость украшать христианские храмы, изготовлять церковную утварь и одежду, обеспечивать духовенство разнообразными предметами богослужебного назначения – все это создавало дополнительные стимулы для развития ремесел на Руси.
С христианством пришли на Русь и получили здесь дальнейшее развитие искусство фрески и мозаики, иконопись, церковное пение без музыкального сопровождения. Потребность в грамотном духовенстве и епископате дала толчок развитию просвещения, привела к появлению церковных школ, а нужда в богослужебных книгах стимулировала развитие книжного искусства, сделала необходимым появление библиотек. До появления книгопечатания именно в монастырских кельях переписывались книги богослужебного назначения, сочинялась литература религиозно-церковного содержания, в частности «жития святых».
Другое доказательство успеха христианства нельзя не видеть в подлинных, не только номинальных побегах христианской государственности, воплощением которой остался в памяти русского народа сам креститель России – Владимир Святой. Летописец отчетливо проводит разницу между отношением его к своей власти до принятия христианства и после, он рисует его нам ласковым князем, покровителем слабых и бедных, заботящимся об устроении больниц и богаделен, о справедливости, просвещении, о благоустройстве государства. Владимир, согласно летописям, после крещения совершенно меняет и личный образ жизни, и свою внутреннюю политику. Имевший якобы 800 наложниц до крещения, Владимир становится единоженцем после крещения, обвенчавшись с сестрой византийского императора Василия, Анной. Он вводит систему социальной защиты беднейших слоев населения, приказав периодически развозить даровые пищу и одежду для бедных за счет великокняжеской казны. Он приступает к бурному строительству церквей, открывая при них школы и силой заставляя своих бояр посылать в школы сыновей. Наконец, он издает свой церковный устав, который предоставлял Церкви очень широкие гражданские права и полномочия. Десятина всех доходов государства отдавалась Церкви. Церковным судам были подчинены не только духовенство, но все миряне, служившие по церковному ведомству или жившие на землях, принадлежавших Церкви или монастырям. Все преступления нравственного характера – разводы, супружеская измена и пр. были подведомственны церковному суду. Устав запрещал языческое умыкание невест. Некоторые историки указывают, что семейное право России опиралось на основные положения этих уставов (Владимира и Ярослава Мудрого) вплоть до революции 1917 г.
Легко понять, какое влияние должна была оказать церковь, подчинив своему суду отношения семейные, оскорбления чистоты нравственной и преступления, совершавшиеся по языческим преданиям. Духовенство с своим судом вооружилось против всех прежних языческих обычаев, против похищения девиц, против многоженства, против браков в близких степенях родства. Церковь взяла женщину под свое покровительство и блюла особенно за ее нравственностью, возвысила ее значение, поднявши мать в уровень с отцом, что ясно видно из отношений женщины по имуществу. Духовенство блюло, чтоб родители не женили сыновей, не отдавали дочерей замуж насильно; преследовало преступления, которые унижают человека, приравнивают его зверю. Летописец жалуется, что у языческих славян позволялось срамословие в семейном кругу; духовенство начинает преследовать срамословие. Семья, до сих пор замкнутая и независимая, подчиняется надзору чужой власти, христианство отнимает у отцов семейств жреческий характер, который они имели во времена языческие; подле отцов природных являются отцы духовные; что прежде подлежало суду семейному, теперь подлежит суду церковному... . долго требования христианства имели силу только в верхних слоях общества и с трудом поникали вниз, в массу, где язычество жило еще на деле в своих обычаях… . не имея ничего противопоставить христианству, язычество легко должно было уступить ему общественное место; но, будучи религией рода, семьи, дома, оно надолго осталось здесь.
Сам Владимир, будучи неграмотным, строит школы, его сыновья являют пример уже вполне образованных людей – особенно Ярослав Мудрый, при котором Киев становится одним из мировых центров. При нем работает целая артель переводчиков, он отбирает детей в школы, сам, по преданию, читает день и ночь. Сын его, Святослав Черниговский, имеет у себя «полны клети книг», а писания его сына Владимира Мономаха свидетельствуют о несомненной и значительной начитанности автора в византийской литературе. «Поучение» Владимира Мономаха (внука Ярослава Мудрого) показывает, насколько глубоко в сознание образованного русского истинного христианина (потому что во все времена очень немало было тех, кто, называя себя христианином, по сути, им не являлся; у нас это всегда было запросто – мы не просто с Богом на «ты», мы Его и за бороду… К сожалению, именно эта более энергичная и агрессивная прослойка формировала и продвигала свою культуру. А нам теперь приходится эту «кашу» расхлебывать – каждому для себя…) уже к этому времени вошли основные христианские понятия. Оно проникнуто кротостью, христианской нравственностью, добротой, любовью. Мономах решительно выступает против мести, против стремления подчинить своих врагов и соперников любой ценой, против пролития крови. Единственный подлинный и надежный путь победы над противником, пишет он, это покаяние, слезы и милостыня. «Поучение», написанное в назидание своим детям, учит их не лениться и всегда помнить, что нужно прибегать к молитве, будь то в храме, дома или в походе, на коне. По крайней мере, если другие слова не приходят в голову, «мысленно повторяйте: Господи, помилуй; ибо эта молитва настолько лучше греховных мыслей».
Больше всех современных князей Мономах напоминал прадеда своего, ласкового князя Владимира. Большую часть жизни провел он вне дома, большую часть ночей проспал на сырой земле; одних дальних путешествий совершил он 83; дома и в дороге, на войне и на охоте делал все сам, не давал себе покою ни ночью, ни днем, ни в холод, ни в жар; до света поднимался он с постели, ходил к обедне, потом думал с дружиною, оправливал (судил) людей, ездил на охоту или так куда-нибудь, в полдень ложился спать и потом снова начинал ту же деятельность.
Дитя своего века, Мономах, сколько любил пробовать свою богатырскую силу на половцах, столько же любил пробовать ее и на диких зверях, был страстный охотник: диких коней в пущах вязал живых своими руками; тур не раз метал его на рога, олень бодал, лось топтал ногами, вепрь на боку меч оторвал, медведь кусал, волк сваливал вместе с лошадью. «Не бегал я для сохранения живота своего, не щадил головы своей, - говорит он сам. – Дети! Не бойтесь ни рати, ни зверя, делайте мужеское дело; ничто не может нам вредить, если бог не повелит; а от бога будет смерть, так ни отец, ни мать, ни братья не отнимут; божье блюдение лучше человеческого!»
Конечно, ни этого «успеха» киевского христианства, ни глубины самой «христианизации» не следует преувеличивать. Она остается уделом элиты, тонкого слоя нарождающейся церковной и государственной интеллигенции.
Славянское язычество не оказало фанатического сопротивления христианству (кроме расправ с миссионерами), не было организованно, не имело ни письменности, ни разработанного культа (хотя существует иное мнение – о поголовной грамотности славян-язычников. Сегодня эту точку зрения насаждают представители печально известного общества «Память») – но все это только сделало его особенно живучим и опасным. Это язычество «мягкое», природное, глубоко связанное с «естественной» жизнью, – христианство же долго было иностранной религией… Для своего принятия оно требовало просвещения, было книжным по самой своей природе. То, что было в нем внешним: богослужение, обряд – воспринималось легко, чаровало и покоряло. Но создавалась опасность (и Русь не избежала ее) за этим внешним не увидеть и не стараться увидеть смысла, того «логоса», без которого сам христианский обряд становится языческим, или самоцелью… А душа продолжала питаться старыми «природными» религиозными переживаниями и образами. «Язычество не умерло и не было обессилено сразу, - пишет о. Г. Флоровский. – В смутных глубинах народного подсознания, как в каком-то историческом подполье, продолжалась своя уже потаенная жизнь, теперь двусмысленная и двоеверная… Заимствованная византино-христианская культура не стала «общенародной» сразу, а долгое время была достоянием и стяжанием книжного или культурного меньшинства…».
Гораздо вернее в упорном сопротивлении «русской души» - Логосу видеть одну из самых глубоких причин многих роковых «обвалов» и кризисов на русском историческом пути. Сказалось так сильно и ясно недоверие к мысли и творчеству: спасение только в неукоснительном сохранении старины, и в этом беспомощном консерватизме открывается весь трагизм, вся глубина московского отрыва от живой православной культуры. «Спасением» стало соблюдение устава, исполнение обряда. Но обряд из-за непонимания его людьми стал уже самоцелью, так что даже явные ошибки в тексте, освященные древностью – оказывались неприкосновенностью, а их исправление – опасным для души. Наконец, развилась уже простая боязнь книги и знания. Заглянем снова в средние века. Сами учители, по словам Курбского, «прельщали юношей трудолюбивых, желавших навыкнуть Писания, говоря: не читайте книг многих, и указывали, кто ума изступил, и он – сица в книгах зашелся, а он - сица в ересь впал. Типография в Москве была закрыта - и русские «первопечатники» Иван Федоров и Петр Тимофеев обвинены в ереси… Сам царь вступился, наконец, за книгопечатание и снова открыл типографию в 1568 г.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
