Запад - Россия - Восток. Том 4 (1184494), страница 18
Текст из файла (страница 18)
(Следует заметить, что в первых своих работахСартр говорит о феноменологии на основании тех далеко не полныхматериалов, которыми можно было располагать к середине 30-х годов. Сегодня, после публикации обширного массива рукописей Гуссерля, сложилось другое положение. Правда, некоторые современныекритики гуссерлианства, уже знакомые с наследием основателя феноменологии, считают, что отдельные замечания Сартра продолжаютсохранять свой смысл.)Наиболее важная идея ранней работы Сартра — тезис о том, что врезультате последовательно проведенной феноменологической редукции и обретения действительно "чистого", трансцендентального сознания Эго,Я выводится за пределы созна17ния, перестает быть его частью .
Эго, Я не трансцендентально, т.е. не"помещено" внутри сознания, а трансцендентно — оно перемещаетсяв трансцендентный, внешний мир. В силу этого все искусственныеухищрения трансцендентального идеализма избежать солипсизма оказываются ненужными: Эго изначально "располагается" в поле объективных данностей. И частый упрек в адрес феноменологии в том, чтоона заключает в себе идеализм, Сартр отводит: с его точки зренияименно феноменология позволяет понять Я как "современное миру", ане противопоставленное ему на манер философского дуализма18. Сартрпозднее стал рекомендовать принимать в расчет поздние работы Гуссерля "Формальная и трансцендентальная логика", "Картезианскиеразмышления", где автор для упрочения своей позиции привлек крассмотрению такие структуры сознания и действия, которые связаныс обращением к теме других Я, или к теме интерсубъективности.В дальнейшем философском развитии Сартра его критическое отношение к феноменологии усилилось. Несомненно, на это повлиялокак осознание трудностей и противоречий феноменологии, так и укреплявшиеся в феноменологическом движении критические тенденции.
По всей видимости, онтологическая линия внутри феноменологии (связанная не только с исследованиями Хайдеггера, но и с творчеством Н. Гартмана, мюнхенских феноменологов) и вне ее оказала наСартра наибольшее воздействие. Так он вышел к темам "Бытия иничто". Прежде чем перейти к анализу этого написанного в начале40-х годов, т. е. именно в годы второй мировой войны, философскогопроизведения, необходимо учесть, что к этому времени Сартр вырос взаметную фигуру французской культурной и социально-политическойжизни.
Поэтому надо хотя бы вкратце сказать о философском значении литературных и публицистических сочинений, сделавших Сартраевропейски известным писателем-философом.182766Образы и идеи литературных произведений СартраСартровский роман "Тошнота" стал своего рода образцом и символом экзистенциалистской литературы.
Он написан в форме дневника,якобы принадлежавшего историку Антуану Рокантену, который приехал в приморский городок, в библиотеку, где хранился архив французского вельможи конца XVIII — начала XIX в. Жизнь и судьбамаркиза де Рольбона поначалу заинтересовали Рокантена. Но вскореавантюрные приключения маркиза (кстати, по историческому сюжетуон бывал в России и даже участвовал в заговоре против Павла I)перестают интересовать Рокантена.
Он пишет дневник — со смутнойнадеждой разобраться в обуревающих его тревожных мыслях и ощущениях. Рокантен уверен: в его жизни произошло радикальное изменение. Ему еще неясно, в чем оно состоит. И он решает, что будетописывать и исследовать состояния мира, разумеется, как они даны,преобразованы его, Рокантена, сознанием, а еще более сами эти состояния сознания. По смыслу здесь есть родство с гуссерлевскими феноменами. Но если Гуссерль выделяет, описывает феномены сознания,чтобы зафиксировать их безличные всеобщие структуры, то Сартр —в духе Ясперса, Хайдеггера, Марселя — использует описание феноменов сознания для анализа таких экзистенциальных состояний какодиночество, страх, отчаяние, отвращение и других поистине трагических мироощущений личности.
Поначалу они фиксируются под единым сартровским экзистенциальным символом. Это ТОШНОТА, причем тошнота скорее не в буквальном, а именно в экзистенциальномсмысле. Рокантен, по примеру мальчишек, бросавших камешки в море,взял в руки гальку. "Я увидел нечто, от чего мне стало противно, нотеперь я уже не знаю, смотрел ли я на море или на камень. Каменьбыл гладкий, с одной стороны сухой, с другой — влажный и грязный", — записал в дневнике Рокантен | 9 . Чувство отвращения потомпрошло, но нечто подобное повторилось в другой ситуации. Пивнаякружка на столе, сиденье в трамвае — все оборачивается к Рокантенукакой-то непостижимо жуткой, отвратительной стороной.
В кафе взглядего падает на рубашку и подтяжки бармена. "Его голубая ситцеваярубаха радостным пятном выделяется на фоне шоколадной стены. Ноот этого тоже тошнит. Или, вернее, ЭТО И- ЕСТЬ ТОШНОТА. Тошнота не во мне: я чувствую ее там, на этой стене, на этих подтяжках,повсюду внутри меня. Она составляет одно целое с этим кафе, а явнутри"20. Итак, прежде всего от человека как бы отторгаются вещи— причем не только действительно отвратительные, но и вещи, которые принято считать красивыми, ладно сделанными человеком иливозникшими вместе с самой природой, у многих вызывающей восхищение.
Рокантен же видит плюшевую скамейку в трамвае — и егоохватывает очередной приступ тошноты. Это побуждает Рокантенавынести обвинительный акт миру вещей: "Да это же скамейка, шепчуя, словно заклинание. Но слово остается у меня на губах, оно не хочетприклеиться к вещи. А вещь остается тем, что она есть со своим крас-67ным плюшем, который топорщит тысячу мельчайших красных лапок,стоящих торчком мертвых лапок..
Громадное повернутое кверху брюхо, окровавленное, вздутое, ощерившееся своими мертвыми лапками,брюхо, плывущее в этом ящике, в этом сером небе — это вовсе несиденье. С таким же успехом это мог бы быть, к примеру, издохшийосел, который, раздувшись от воды, плывет по большой, серой, широко разлившейся реке, а я сижу на брюхе осла, спустив ноги в светлуюводу. Вещи освободились от своих названий. Вот они, причудливые,упрямые, огромные, и глупо называть их сидениями и вообще говорить о них что-нибудь. Они окружили меня, одинокого, бессловесного, беззащитного, они подо мной, они надо мной. Они ничего не требуют, не навязывают себя, просто они есть"21.
Эта филиппика противвещей — не просто описание состояний болезненного сознания, в чемСартр был великий мастер, с потрясающей силой изображая разнообразные оттенки смятения разума и чувств одинокого, отчаявшегося человека. Здесь — корни той части сартровских онтологии, гносеологии,психологии, концепции общества и культуры, где зависимость чело-века от первой и второй (т.е.
видоизмененной самим человечеством) природы изображается в самом трагическом, нега-тивном свете. Она нередко предстает и как едва ли не главнейшийисточник заболеваний личности, подобных рокантеновской тошноте.Бунтом против вещей — а заодно и против б тагостно-поэтическихизображения природы вне человека — дело не заканчивается. "Тошнота" и другие произведения Сартра содержат выразительный, талантливо исполненный обвинительный акт против природных потребностей, побуждений человека, его тела, которые в сартровских произведениях часто предстают в самом неприглядном, животном виде.Не лучше обстоит дело и с миром человеческих мыслей. "Мысли— вот от чего особенно муторно...
Они еще хуже, чем плоть. Тянутся,тянутся без конца, оставляя какой-то странный привкус"22. Мучительное размежевание Рокантена с собственными мыслями по существупереходит в обвинение против декартовского cogito, которое выписано как ощущение всяким человеком неразрывности "я мыслю" и "ясуществую", оборачивающееся, однако, еще одним глубоким болезненным надрывом: "К примеру, эта мучительная жвачка — мысль: "ЯСУЩЕСТВУЮ", ведь пережевываю ее я, Я сам. Тело, однажды начав жить, живет само по себе. Но мысль — нет; это я продолжаю,развиваю ее.
Я существую. Я мыслю о том, что я существую!... Еслибы я мог перестать мыслить! ...Моя мысль — это я; вот почему я немогу перестать мыслить. Я существую, потому что мыслю, и я не могупомешать себе мыслить. Ведь даже в эту минуту — это чудовищно —я существую ПОТОМУ, что меня приводит в ужас, что я существую.Это я, Я САМ извлекаю себя из небытия, к которому стремлюсь: мояненависть, мое отвращение к существованию — это все различныеспособы ПРИНУДИТЬ МЕНЯ существовать, ввергнуть меня в существование.
Мысли, словно головокруженье, рождаются где-то позади,я чувствую, как они рождаются где-то за моим затылком... стоит мне5*68сдаться, они окажутся передо мной, у меня между глаз — и я всегдасдаюсь, и мысль набухает, набухает, и становится огромной и, заполнив меня до краев, возобновляет мое существование"23. И опять-такиперед нами — не только и не столько описание того, что можно былобы назвать смятенным состоянием духа Рокантена. На деле здесь и вподобных пассажах сартровских произведений идет существеннаякорректировка благодушного традиционного рационализма, для которого наделенность человека способностью мыслить выступала как благо,как величайшее преимущество, дарованное человеку Богом.
Сартрупотребляет все усилия своего блестящего таланта, чтобы показать,что движение рассуждения от "я мыслю" к "я существую", да и вообще процессы мышления могут стать настоящим мучением, от которогочеловеку невозможно избавиться.В "Тошноте" и других произведениях Сартр подобным же образомиспытывает на прочность глубоко впитавшиеся в европейскую культуру ценности — любовь, в том числе любовь к ближнему, общение иобщительность. Даже святые, на первый взгляд, отношения детей иродителей, любящих мужчины и женщины Сартр препарирует поистине безжалостно, выставляя на свет божий те скрытые механизмысоперничества, вражды, измены, на которые сторонники романтизации этих отношений предпочитают не обращать внимания.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
