Запад - Россия - Восток. Том 2 (1184492), страница 96

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 96)

Это ещеодна примечательная — можно сказать великая — человеческаяспособность, про которую Кант, как он откровенно признается,ничего конкретного сказать не в состоянии. Он просто устанавливает, что мы, люди, располагаем двумя способностямивоображения — репродуктивной и продуктивной.

Когда мычто-либо видели, созерцали, а потом можем это так или иначевоспроизвести; или когда мы можем с помощью воображениявоспроизвести то, чему нас когда-то научили, — перед нами репродуктивная, т. е. воспроизводящая, способность воображения.Продуктивная же способность воображения — по природесвоей творческая способность. И поскольку мы его обладаем(и в той мере, в какой ею обладаем), мы и способны образовыватьсуждения.

Когда мы многообразные представления объединяем водно представление, мы и осуществляем синтез, мы творим. Мы,люди, уже поэтому — творческие существа, ибо приводим в действие продуктивную способность воображения. К ней-то потом и присоединяется рассудок.Теперь вспомним об изначальном единстве, без которого,согласно кантовской концепции, вообще не было бы возможно синтезирующее действие. Это единство человеческого Я, единствосубъекта. Исследуя единство "со стороны" сознания субъекта, Кант называет его "трансцендентальным единствомапперцепции". Не надо пугаться мудреного термина: речь идет одостаточно понятных и близких нам вещах.

Ведь каждый из нас всвоем сознании, действии, да и вообще в жизни, — при всех, пустьдаже кардинальных изменениях, с нами происходящих, — остаетсяодним и тем же человеком. Кант исходит из того, что в сохранениитакого единства большую роль должно играть сознание. А единствосознания бывает, по Канту, двояким. Когда мы говорим о единстве365сознания, каждый может применить рассуждения о нем к самомусебе, может сказать себе: "Да, действительно, когда я мыслю какой-либо предмет, то во мне как бы разворачивается веер представлений, они соединяются, разъединяются, а я-то в это время живу,существую как единое человеческое существо".Такое единство самосознания Кант именует эмпирическим, т. е.

конкретным, относящимся к отдельному человеку и вполне реальным процессам опыта. А кроме него есть ещеединство самосознания, которое, по Канту, как бы независимо отчастных опытных процессов. Единство всего нашего сознания исамосознания существует, функционирует независимо от того, объективируем мы его для себя, для других или нет, сознаем или нет.Но все сознание от него зависит. Или, как говорит сам Кант, "синтетическое единство апперцепции есть высший пункт, с которымследует связывать все применения рассудка, даже всю логику ивслед за ней трансцендентальнуюфилософию; более того, эта способность и есть сам рассудок"3».

\"Рассудок, — продолжает Кант, — есть, вообще говоря, способность к знаниям. Знания заключаются в определенном отношенииданных представлений к объекту. Объект есть то, в понятии чегообъединено многообразное, охватываемое данным созерцанием. Новсякое объединение представлений требует единства сознания всинтезе их. Таким образом, единство сознания есть то, что составляет одно лишь отношение представлений к предмету, стало быть,их объективную значимость, следовательно, превращение их в знание; на этом единстве основывается сама возможность рассудка"32.Для понимания данного определения требуются некоторые дополнительные разъяснения. А понять его надо, потому что тутопять-таки центральная сцена интеллектуального противоречия, абстрактной драмы, которую пишет Кант.

Прежде всего следуетучесть Кантово различение мышления и познания. "Мыслить себепредмет и познавать предмет не есть... одно и то же"33. Мыслитьмы можем какой угодно, в том числе и нигде не существующий,значит, никогда подлинно не представавший перед созерцаниемпредмет. Для мышления достаточно^понятия о предмете. Мышление довольно свободно в своем конструировании предмета. Познание же, по Канту, тоже оперирует понятиями, но оно всегда ограничено данностями, многообразием представлений, относящихся кналичному, данному предмету.Рассудок действует в двух противоположных направлениях.С одной стороны, мы как бы отдаляемся от целостности предметов,выделяя в познании и суждении какие-то важные в том или иномотношении их свойства.

Мы говорим "роза — красная" и с помощью этого суждения как бы выделяем одно свойство — цвет.В других предметах мы тоже изучаем цвет: значит, мы как быобособляем от предметов их свойства — такие, как цвет, форма,запах, изучаем их отдельно. Но очень важно, что мы потом как бывозвращаем их предмету: как бы конструируем, образуем в уме366такое единство, которое принимает предметно-объектную форму.Согласно Канту, к предметам вне нас мы, люди, обращаемся неиначе, как с помощью каких-либо предметно-объектных образований нашего сознания. Между первыми и вторыми нет и не можетбыть тождества.

Но единство между ними существует. Оно динамично, находится в процессе преобразования. Речь идет о единстве,которое образуется и преобразуется благодаря некоторой синтезирующей деятельности человеческого познания. Кант ее и называетдеятельностью рассудка. Вместе с продуктивной способностьювоображения она обеспечивает возможность представить себеобъект как составленный из свойств, частей, отношений, но и возможность, способность постигнуть его как целостность. Что, собственно, и означает для Канта: рассудок есть, вообще говоря,способность к познаниям.Кант рассуждает следующим образом. Понятие (если оно именно понятие, а не только слово) должно заключать в себе что-то,что однородно с чувственным созерцанием и в то же время однородно с рассудком, с рассудочными действиями. Значит, должныбыли сформироваться, по Канту, механизмы, которые связываютчувственные созерцания с понятиями и образуют как бы системутаких ступенек, по которым человек постепенно переходит к понятиям.

Не надо понимать слово "постепенно" в таком смысле, будтосначала есть изолированная "ступенька" чувственности, потом —рассудка. Двумя очень интересными (в логическом смысле)ступеньками являются образ и схема. Образ — конечно, в кантовском понимании — есть уже некоторое отвлечение от чувственногоматериала, продукт творческого синтеза, работы рассудка и продуктивной способности воображения.

Отлет мысли от данного —своего рода фантазия. Результат фантазирования в том смысле, чтообраз, все-таки привязанный к чувственному созерцанию, ужеозначает и относительную свободу познания. А схема продвигаетпознание еще дальше от чувственности и ближе к понятию. Вотпример, с помощью которого Кант поясняет различие между образом и схемой. Я рисую на доске пять точек, и этот рисунок можетпослужить образом числа 5. Можно, конечно, нарисовать пятькубиков, пять яблок и т.

д. — все рисунки будут некоторым изображением числа 5. К схеме же сознание в состоянии переходитьтогда, когда человек знает, как именно составить, образовать число5 из пяти единиц. В приведенном примере речь идет об образе абстрактного "предмета" — определенного числа. Но Кант ссылаетсяи на другие случаи: когда речь идет об образе вещи, организма,скажем о воспроизведении в сознании образа собаки. Кант объясняет, что получается в нашем сознании, когда мы строим образ собаки или вызываем в памяти образ собаки: либо вам явится вашасобака, либо что-то незаконченное, одним словом, это будет нечтовесьма обобщенное, контуры чего теряются в неопределенности.Все равно, представляете ли вы свою собаку (если ее имеете) или любую другую собаку, общая закономерность образного представления367состоит в том, что образ — нечто чувственное, но не детальное, а обобщенное.Посредством образа человеческое сознание начинает делать первые шаги к обобщениям, как бы отрываясь от всего многообразиячувственного материала и в то же время еще оставаясь "вблизи"самого чувственного материала.

А вот когда мы имеем дело сосхемами, то при всей связи с чувственностью, процессамисозерцания начинаем раскрывать смысл, объективную сутьпредмета. Когда мы садимся на стул, его отодвигаем, придвигаем — вообще когда оперируем с данным предметом, то используем,по Канту, схему предмета, в том, разумеется, случае, если так илииначе знаем, что с ним делать, чего от него ожидать.

И речь можетидти не только о физических предметах, подобных стулу, но и обинтеллектуальных предметах, подобных числу.Когда человек чертит треугольник на доске, в общем представляя себе, как построить, как "сделать" эту фигуру, он как бы ужесинтезирует и "оживляет" некоторую сумму знаний: например, чтоэтот предмет имеет три угла. Иными словами, схема есть шаг кпонятию, и, может быть, ближайший к нему шаг. Абстрактноепонимание возникает тогда, когда схема переводится на болееобобщенный уровень.

Уже образ — что видно на примере образасобаки — обобщает. Но он, по Канту, все-таки есть продукт эмпирической способности воображения. Схема же — даже если онаотносится к "чувственным понятиям", каково понятие о собаке, —"есть продукт и как бы монограмма чистой способности воображения a priori..."34. И тут Кант снова удивляет тех, кто готовпредположить, будто схема строится на основе образа; напротив,оказывается, что "благодаря схеме и сообразно ей становятсявозможными образы..."35. Вопреки обычному сенсуалистическомуподходу, который рисует путь познания как движение от образов кпонятиям, Кант заявляет: "В действительности в основе наших чистых чувственных понятий лежат не образы предметов, а схемы.Понятию о треугольнике вообще не соответствовал бы никакойобраз треугольника"36.

Характеристики

Список файлов книги