Запад - Россия - Восток. Том 1 (1184491), страница 66
Текст из файла (страница 66)
Истина в патристике — достояние не индивидуальное, но корпоративное; она принадлежит не тому или иному автору, но всему христианскому сообществу. Авторитет всякого отца церкви объясняетсявовсе не его личной оригинальностью, не тем, что он предложил особую и ни на что не похожую позицию или сверхоригинальное решениепроблемы, но тем, что его мысли находятся в согласии с традицией,освященной апостольским и церковным авторитетом. Эта традицияпредпочитает для себя максимальную единовидность и, в свою очередь,подкрепляется согласием отцов. Отец церкви более всего велик там,где он согласен с другими авторитетными отцами. "Согласие святыхотцов", таким образом, является важнейшим источником авторитета(после Писания и постановлений Вселенских соборов).Итак, мы должны понимать, что с точки зрения самих отцов патристика — это не "набор" и даже не "совокупность" отдельных учений,но единое учение, раскрываемое и излагаемое различными отцамицеркви с различной полнотой и глубиной.
Если, однако, мы станемрассматривать патристику "извне", отвлекаясь от ее собственных критериев и правил, то мы сможем на фоне внутреннего единства этогоявления увидеть все богатство и разнообразие его составляющих, оценить уникальность каждого представителя патристики и его неповторимый вклад в целокупность учения. Для исследователя, желающегоостаться беспристрастным, патристика может предстать и как разнообразие личных позиций, и как многоплановый духовный феномен.Отсюда следует, что само понятие "патристика" имеет как минимумдва значения: прежде всего, это особая форма построения христианской культуры и одновременно ее саморефлексия; во-вторых, это специальная научная дисциплина (ее можно назвать также "патрологией"),которая изучает патристику в первом ее значении.Взятая в этом значении, патристика есть весьма сложное явление,а потому сочинения отцов церкви могут рассматриваться по крайнеймере с трех точек зрения; догматико-теологической, историко-литературной или (как в данном случае) историко-философской.
С последней точки зрения, патристика есть по преимуществу совокупностьпринципов и методов христианского философствования. При такомподходе различие между отцами и "не вполне отцами" не сто ль, существенно, как при подходе строго-догматическом.236Как историко-философский феномен патристика — это прежде всегосинтез религиозных ценностей христианства и эллинского философского наследия. Но такое определение имеет слишком общий характер, а потому нуждается в ряде уточнений.
В свое время известныйзнаток патристики А. Гарнак, выражавший взгляды протестантскихкругов, определил культурный синтез как прогрессирующую эллинизацию первоначального христианства. В III в., указывал он, христианство ни идейно, ни тем более организационно не походило на самоесебя при Христе. Но такова была неизбежная цена победы: за триумфпришлось заплатить "философизацией" учения и созданием всеподавляющей церковной иерархии. Все, что создано после Евангелий, былоплодом эллинского духа и приспособлением религии к понятийномумиру эллинской философии (см.
3, S. 20; 9, с. 141 и ел.). ВозражаяГарнаку, многие авторы (преимущественно католики) впали в противоположную крайность, утверждая, что патристика гораздо меньшезависела от греческой философии, чем может показаться, и что вернееговорить о "христианизации эллинизма, но вряд ли об эллинизациихристианства" (4, р. 187; ср. 1, S. 179-180). Если бы, по словамЭ. Жильсона, христианство "выродилось" в философию уже во II в.,оно перестало бы существовать как религия, а тем самым лишилосьбы смысла самое понятие "христианская философия": „На самом делевовсе не философия поддерживала жизнь христианства на протяжениичетырех веков; скорее, как раз христианство спасло философию отгибели" (2, р.
6). Полярная противоположность оценок лучше всегоговорит о противоречивом характере межкультурного синтеза и о том,как трудно оценить все существенные факторы этого процесса, не абсолютизируя одну из его сторон.Несомненно, христианство нуждалось в средствах, способных выявить в Откровении всеобщее и вечное содержание, сделать его понятным для эллинского мироощущения. Разумеется сама понятийнаяструктура греческой философии конституировала в христианском Откровении те смыслы, которые нельзя было извлечь из него и сделатьдоступными иным путем.
Это значит, что рефлексивный, понятийныйэлемент не просто "оформляет" религиозное сознание, но оказываетизвестное воздействие на его содержание. Однако столь же очевидно,что содержательное ядро христианства как религии никоим образомне может быть выведено из рационального эллинского философствования.
Более того, "невыразимое" ядро христианства создавало вокругсебя "агрессивную" среду, и ни одно существенное понятие греческойфилософии, когда-либо попавшее в эту среду, не сохранялось в неизменном виде, не обладало полной свободой в отношении религиознойсреды и не было способно с абсолютной адекватностью выразить реалиирелигиозного сознания.Поэтому великий синтез в принципе не мог быть полным и законченным. Христианское учение, в которое "вживлялись" понятия эллинского мышления, приобрело парадоксальную биполярность в стремлении соединить несоединимые до конца элементы — сокровенный"Иерусалим" и сокровенные "Афины".
Между этими полюсами (которые с гениальной глубиной ощутил Тертуллиан) бьются сердце и мысль237христианских отцов. На одном полюсе — всепоглощающая вера, великая покорность Высшим решениям; она не желает разумного определения своих оснований, не считает его возможным, но не способна совершенно обойтись без него. На другом — потребность познать Творца вЕго творении, представить сущее как гармоническую ясность, увидетьотблеск Высшей Мудрости, света и покоя на всем мироздании, несомневаться в справедливости Высших решений и, наконец, выразитьлюбовь к Богу и Ближнему в четком моральном законе.На первом полюсе концентрируется то, что делает религию религией и схематически может быть представлено как "материя" христианского философствования; второй полюс — средоточие рефлексивно-доктринальных элементов, или "форма" (которую и склонен былабсолютизировать Гарнак).
Дабы религиозное переживание и религиозный опыт могли быть выражены и приобрели универсальнуюзначимость, их основания должны быть прояснены разумом и "ограничены", т.е. при помощи понятий приведены к известным пределам,в которых они обладают статусом всеобщности и необходимости. Лишьтак можно получить ответы на вопросы: во что я верю, на что надеюсь,что есть мир, каковы место и задачи человека в нем. Таким образом,из "ограничения" веры при помощи понятийного аппарата рождаютсяхристианские теология, космология и этика.Но при этом мы никогда не должны забывать, что идеи и понятийный язык греческой философии служат хотя и необходимым, но вспомогательным и в значительной мере внешним средством для построения христианской догматики.
Конечные основания почерпываются всеже не в разуме, а в Откровении. Поэтому патристика признает неистину "вообще", но лишь истину Откровения, истину спасительную:подлинная философия с точки зрения отцов церкви тождественна теологии, и вера всегда первенствует над разумом. Поэтому философствование отцов церкви настолько тесно связано с чисто религиознымизадачами и определено ими, что почти никогда не выступает в "чистом",свободном от догматической оболочки виде.Одна из основных родовых особенностей патристики как специфического способа философствования — решительная смена ориентиров. Древние мудрецы, Платон или Аристотель (при всем уважении кним) не могли оставаться для христианина высшим авторитетом.
Исходным пунктом всякого теоретизирования становится текст Св. Писания(канон которого окончательно сложился в IV в.). Авторитет Писаниянеизмеримо превосходит значимость любого философского текста. Писание является источником истины и вместе с тем конечной объяснительной инстанцией. Поэтому христианское философствование можетбыть понято как философская экзегеза священного текста, а методтакого философствования — как совокупность способов интерпретации этого текста. Результаты интерпретации в свою очередь составляют реальное содержание философских построений патристики. Фундаментальный тезис патристики (и любого христианского философствования) гласит: истина заключена в Писании, а задача теолога ("истинного философа") — правильно понять и разъяснить ее. Именно на238этих путях христианская теология оформилась прежде всего как религиозно-философская герменевтика.Итак, основная задача христианского философствования — перевод глубинных интуиции религиозного мироощущения на язык понятий.
Античная философская традиция предоставляла богатый наборгерменевтических средств для решения этой задачи. Такова преждевсего "техническая герменевтика" в узком смысле слова. Аллегорический метод толкования мифов, использованный еще Платоном, былусовершенствован перипатетическими и стоическими мифографами иприменен Филоном Александрийским (ум. ок. 50) к тексту ВетхогоЗавета. Аллегорическая экзегеза позволяла рассматривать текст каксистему знаков, "шифрующих" истину, и рассматривать ее при помощи физических, этических, исторических аллегорий.
Наиболее высокий и отвлеченный вид экзегезы, который можно назвать метафизическим, или онтологическим, предполагал обращение к важнейшимпарадигмам античной философии. Учение Платона о запредельномпервоначале, превосходящем всякое бытие и всякое познание, былоидеальной объяснительной моделью для христианского учения о Боге.С помощью теории Платона, а также с помощью учения Аристотеляоб уме-перводвигателе и о категориях решалась проблема соотнесенияконечного основания бытия и его зримых проявлений.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
