Запад - Россия - Восток. Том 1 (1184491), страница 29
Текст из файла (страница 29)
Лебедев, с. 89-90), а также учение о стихиях в «Орфической поэме» Ономакрита, который считал началом всех вещей огонь,воду и землю (там же, с. 99). Попытаемся представить, к каким последствиям для самых рациональных подходов они привели.Итак, оказывается, что гомеровские поэмы целиком посвященырассуждению об элементах природы и за перипетиями сюжета разглядывается борьба сухого и влажного, горячего и холодного, тяжелого илегкого. Отдельные боги оказываются символами элементов: огоньназывается Апполоном и Гефестом, вода — Посейдоном, воздух —Герой, и т.д. Наряду с этим создаются гексаметрические тексты, непосредственно описывающие строение мира из тех или иных стихий,причем эти тексты приписываются божественным мужам, жившим доГомера, и потому претендуют на авторитетность.
Таким образом между103непосредственной реальностью и способом ее осмысления появляетсяреальная прослойка в виде самостоятельно культивируемой определенным институтом группы авторитетных текстов. Наличие такой прослойки имело принципиальную важность для осознания совершенноспецифического и автономного характера интеллектуальной деятельности, впервые отделенной от решения практических задач.Наконец, обратим внимание еще на один принципиально важныймомент, связанный с культивированием эпической литературы (включаясоздание «Орфических поэм» и «Священных речей») в специальносоздаваемых институтах, какими были пифагорейские кружки.
Одной из важнейших функций, впервые закрепляемых за литературнойпродукцией, была функция педагогическая. Осознание ее важности иособенной значимости могло приводить к известной независимости даже от традиционно авторитетных текстов, в том числе от поэм Гомера.И здесь принципиальную роль играл как раз тот факт, что культивирование традиционного эпоса сопровождалось интенсивным самостоятельным творчеством. Согласно Диогену Лаэртию (VII 6), Пифагор написал три сочинения: «О воспитании», «О государстве»,«О природе» или, по другим источникам, «О вселенной» в гексаметрах, а также «Священное слово», которое начинается так:Юноши, свято блюдите в безмолвии все эти речи...Педагогическая направленность деятельности пифагорейских кружков объясняет постепенный переход от собственно ритуального функционирования создаваемых сакральных текстов к их автономному функционированию в рамках школы в качестве учебных.
Именно этот момент отражается в замечании Исократа о Пифагоре (Бузирис 28),который "первым ввел в Элладу философию вообще и в особенностиотличился рвением, с которым подвизался в науке о жертвоприношениях и торжественных богослужениях... все юноши мечтали быть егоучениками, а старшие с большим удовольствием взирали на то, как ихдети учатся у него, нежели то, как они пекутся о домашних делах".Исократ рассуждает об этом несколько иронически, и его ирония имеет современный адрес — Платона; однако его замечание очень хорошоотражает реальную ситуацию постепенного формирования той сферы,а точнее — того института, в котором было естественное место дляавтономного культивирования как философии в широком смысле этого слова, так и для собственно научных занятий.Все эти замечания позволяют понять ту несвойственную для новоевропейской науки стилистику преподнесения математики и другихнаук, характерную, заметим, не только для раннего пифагореизма, нои на протяжении всей античности.
Два способа преподавания в школеПифагора, о которых отчетливо говорит Порфирий («Жизнь Пифагора» 36), — символический и дискурсивный — отражают как раз стремление постепенно, т. е. через усвоение определенной почтенной традиции, подвести ученика к стихии собственно науки, что было совершенно необходимо в силу новизны и непривычности этой области.104Но главное состоит в том, что это было необходимо и для самойэтой новой области незаинтересованной интеллектуальной деятельности: в пифагорейских кружках она находила для себя законное и точноустановленное в иерархии традиционных ценностей место и не нуждалась более в каком-либо дополнительном обосновании.Точно так же, как сочетались аллегорический метод толкованияГомера и начало собственно научных занятий, связанных с изучениемгреческого языка, сочетались между собой символическое толкованиеотдельных чисел и специальная разработка математических проблем.В знаменитой пифагорейской таблице противоположностей, приводимойАристотелем в «Метафизике» (I 5), такие ее элементы, как светтьма, хорошее-дурное, мужское-женское вполне сопоставимы с парами жизнь-смерть, истина-ложь, душа-тело на культовых костяныхтабличках из Ольвии середины V в.; они согласуются с ними, но ужепредполагают самостоятельную, причем специально научную разработку путем добавления к ним таких противоположностей, как прямое-кривое, правое-левое, предел-беспредельное, покоящееся-движущееся, единое-множество, нечет-чет,квадрат-параллелограмм.Аристотель пишет: „Элементами числа они считают чет и нечет, изкоих первый является неопределенным, а второй — определенным;единое состоит у них из того и другого — оно является и четным инечетным, число — из единого, а различные числа...
— это вся вселенная". Этот "научный" подход совершенно соответствует в символическом или аллегорическом изложении тому, что мы находим в «Орфической теогонии», сохраненной на древнейшем папирусе из Дервени. Папирус относится к первой четверти IV в. до н.э., но отражаетзначительно более раннюю традицию: с Зевсом "срослись воедино всебессмертные блаженные боги и богини... и все прочее, что тогда существовало, — всем этим... стал он один... Зевс стал первым, Зевс —последним... Зевс — глава, Зевс — средина, все произошло от Зевса".Насколько перспективным было такое выделение собственно научных занятий в специальную сферу, показывает пример пифагорейцаГиппаса, достигшего очевидных успехов в специальных исследованиях как математических, так и естественнонаучных.
И здесь же происходит неизбежное и закономерное явление: будучи один раз выделенаи оправдана в рамках религиозно-философской школы, наука тут жестремится к обособлению. Гиппас разгласил учение школы, был изгнан из нее, более того — предан ритуальному погребению. "Послеразглашения, — пишет Ямвлих, — математические науки приумножились, в особенности их продвинули вперед двое: Феодор из Кирены и Гиппократ из Хиоса. По словам Пифагорейцев, геометрия быларазглашена так: один из пифагорейцев утратил состояние, и послеэтого несчастья ему было разрешено зарабатывать преподаванием геометрии" («О пифагорейской жизни» 88).После того, как подлинный путь развития науки в пифагорейскойшколе был найден, она более не нуждалась для своего существованияи развития в специальном сакрализованном институте, благодаря105которому и внутри которого возникла: сама структура "учитель — предмет исследования —ученик" могла теперь репродуцироваться в самыхразнообразных индивидуальных формах.Таким образом самый этот институт уже получил и свое самостоятельное значение: философия, которая предполагает и вмещает всевиды независимой интеллектуальной деятельности, которая опирается на сакрализованные тексты и культивирует приемы их толкования,впервые осознается здесь же как самостоятельная сфера, состоящая внеразрывной связи с воспитательным аспектом.
Это осознание и одновременно создание той исключительной интеллектуальной ниши, которую с этих пор обретает европейская философия, включавшая в себявсе виды научной и педагогической деятельности и прочно связанная скультивированием рефлектированных форм традиционного благочестия, и было главным достижением Пифагора и пифагорейцев.Ксенофан, Гераклит, Парменид, Эмпедокл, ЗенонО том, до какой степени было влиятельно направление, заданноепифагорейцами, мы можем судить, с одной стороны, по Ксенофану иГераклиту, с другой — по Пармениду, Эмпедоклу и Зенону.Ксенофан дает нам первое достоверное свидетельство о Пифагоре(21 В 7 = Diog.
L. VII 36), из которого видно, что с его именем былосвязано учение о метемпсихозе — переселении бессмертной души изодного тела в другое. В то же время по целому ряду свидетельств мыможем судить о том, что деятельность Ксенофана до известной степени строилась в оппозиции к тому, что делали пифагорейцы. Ксенофан — из первых бичевателей Гомера и сокрушителей традиционногоблагочестия, и в этом смысле он поддерживает ионийскую традицию,которой противопоставил себя Пифагор. Вместе с тем Ксенофан излагает свое учение в гексаметрах, но он — странствующий поэт — несоздает школы. Рационалистическая конструкция единого бога (В 2 3 26), которую он предлагает, неизбежно сочетается у него со скептицизмом в вопросах познания (В 34).
Ксенофан хорошо включается вобщую духовную историю своего времени, но сам по себе он не составил не только эпохи, но и направления, хотя доксографическая традиция, стремившаяся по географическому принципу выделить италийскую школу, и называет в числе его учеников Парменида (21 А 2) иЭмпедокла (21 А 5).В отличие от него Гераклит — явственный противник Пифагора.Именно у Гераклита мы находим первое обозначение пифагорейцевкак "философов" (frg. 7 Marcovich) и благодаря ему видим, до какойстепени универсальной была ученость Пифагора: бичуя его многознание (16) и презирая эрудированность (= оснащенность текстами кактрадиционными, так и новыми), Гераклит реагирует именно на этотновый тип интеллектуальной работы, опирающейся на все письменнозафиксированные достижения предшествующей и современной мысли.106В отличие от Пифагора Гераклит отрицает все предшествующие и современные традиции. "Книга" Гераклита представляет собой ряд изречений на манер мудрецов, и сам Гераклит мыслит себя последниммудрецом, в его время — единственным и потому одиноким.Гераклиту несомненно принадлежит осознание и культивированиеряда мыслительных ходов, воспринятых последующей философией.Прежде всего речь идет о принципе "знать все как одно" (26), недоступном тупому большинству, людям с варварскими душами.
Однако всвоем непродуктивном противостоянии всему на свете Гераклит, разумеется, не мог создать школы, хотя у него и были толкователи и последователи: его мудрость остается некультивированным порывом умасильного и глубокого, но ослепленного собственной исключительностью.К самому Гераклиту можно применить его же высказывание: „большинство живет так, как если бы у них был особенный рассудок" (23а).Поэтому первым реальным и плодотворным шагом европейскоймысли на ее собственном пути после Пифагора следует считать Парменида Элейского. По Диогену Лаэртию (IX 21 = А 1), Парменидучился у Ксенофана, но не стал его последователем, а примкнул кпифагорейцу Аминию, чтил его как учителя, а "после его смерти воздвиг ему усыпальницу как герою". В духе пифагорейского почитаниятрадиционной гексаметрической формы как наиболее пригодной длявыражения богооткровенного учения Парменид пишет поэму, состоящую из введения, в котором как раз и подчеркивает богооткровенныйхарактер своего учения, и двух частей, излагающих путь истины ипуть мнения.
Это продуктивное различение двух сфер позволяет вместить все предшествующие устремления греческой мысли в ее подлинном месте: таковым оказывается бытие, впервые представленное уПарменида как собственный и подлинный объект и в то же времясубъект всякого подлинного собственно философствования; однако всеразнообразие рационалистических набросков на бытие человеческоймысли, помраченной небытием, также не остается беспризорным: еговмещает сфера мнения.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
