Миронов В.В. Философия. (2005) (1184477), страница 62
Текст из файла (страница 62)
Соответственно и «мир другого» —это своеобразный интенциональный объект: я воспринимаю его в качестве особого«мира», содержащего такие объекты, которые для меня предстают в модусе «длякого-то-здесь» [1]; такого рода интенциональные объекты обретают характеристику«свойственности» («принадлежности» — Jemeinigkeit). Соответственно отсутствующиев его мире предметы предстают как «ему несвойственные». В этом рядупреобразований меняется и мое я: оно, собственно, только теперь и предстает как«мое», т. е., прежде всего, как «не-чужое».
Синхронно меняется облик всего мирафеноменов: он обретает качество «бытия-для-всех-вообще», которым, доконституирования «другого л», этот мир не обладал.1 Husserliana. Haag, 1950. Bd. 1. S. 124.Что движет моим сознанием в направлении принятия «чужого я» как подлинного,объективного? Процесс этот вначале происходит так же, как и при восприятии«вещественных», чувственных предметов: непосредственно воспринимая предмет, явижу его только с одной стороны, но воспринимаю его как целостность. Тем самым япереступаю границу, «совершаю трансцензус», выхожу за пределы горизонтанепосредственно ощущаемого: я «аппрезентирую» (делаю «присутствующими внастоящем») те его стороны, которые видел раньше или которые мог бы увидеть,повернув предмет другою стороной или обойдя его. Дальше начинаются различиямежду восприятием «просто предмета» и предмета, который есть другое я: воспринявсначала «другого» как «тело», я вместе с тем понимаю это «тело» как «плотьдругого»; основанием для такого понимания оказывается процедура «аналогизирующейаппрезентации».
Суть ее в том, что воспринимаемый мною внешний «телесныйобъект», как я его267вижу, ведет себя аналогично моему собственному телу, «мне во плоти». Глядя наповедение того, внешнего мне, объекта, я могу вспомнить или вообразить своисобственные кинэстетические движения, которые сопоставляю с движениями «телатам». А ведь я всегда ощущаю себя «в своем теле», связь меня самого с моейплотью дана мне непосредственно.
Так внешняя аналогичность поведения двухобъектов, одним из которых является мое собственное тело, превращается вассоциативное осознание сходства «моего» тела и тела другого я. Происходит этопримерно следующим образом: я способен вообразить, что мог бы оказаться там, гдесейчас находится тело другого; но, воображая это, я вместе с тем сознаю, чтоактуально нахожусь здесь, а не там; в воображении я, «сейчас» и в моемсобственном «здесь», способен мысленно «перевоплотиться» в того, другого, — итем самым в фантазии, в модусе «как будто бы», я уже «там», хотя реально я непокидал своего «здесь».Эти два пространства возможностей, реальное и фиктивное, дополняя друг друга,принуждают меня признать в «том» теле плоть «другого», и потому признать другоея, подобное мне самому, причем оно остается именно другим я, и я сам никак немогу слиться с тем другим я, в неразличимое тождество.
Это опять же очевидно, и,сколько ни пробуй «стать на место другого», такие попытки никогда незаканчиваются тем, что и в самом деле становишься «тем, другим». Даже самыйгениальный актер, вжившись в роль, только играет принца датского в шекспировскойпьесе, а вовсе не перевоплощается в него. Бытие другого как объективного значиттолько это — и ничего иного.
Поэтому человеческие индивиды, субъекты, поГуссерлю, всегда и неизбежно встречают один другого как «чужого»; их бытие слитос некими собственными абсолютными «здесь, а не там» собственной телесной плотикаждого из них; они не могут обладать одним и тем же «здесь» (или соответственноодним и тем же «там»).С другой стороны, в итоге всей этой последовательности операций любое «другоея», вместе с коррелятивным каждому я его предметным миром, и мое собственное я,вместе с моим предметным миром, предстают как равноценные.
Тем самымтрансцендентальная субъективность оказывается тождественной трансцендентальнойинтерсубъективности; соответственно коррелятивный сознанию предметный мироказывается «общим миром».268И еще один важный момент: этот «общий мир», как следует из его происхождения, изфакта его конституирования в качестве предметного, несомненно, трансцендентален.Но по той же причине, по какой «другое я» не тождественно моему, т.
е. поотношению ко мне «трансцендентно», «общий мир» всех субъектов тоже предстает кактрансцендентный. Правда, трансцендентность эта, считает Гуссерль, имманентна,поскольку образуется в результате феноменологической редукции восприятия моим ядругого я, т. е. обнаруживается, так сказать, «в недрах» трансцендентальнойсубъективности. А отсюда следует вывод, что трансцендентность и объективность вфеноменологическом смысле непростительно было бы отождествлять со смыслом тех жетерминов в традиционной метафизике.
Поэтому «конституция» мира трансцендентногонеотличима, по сути, от конституции объектов, идеальных в строгом смысле слова,— таких, каково все «логически-идеальное». В самом деле, ведь «в каком-либоживом, богатом деталями мыслительном действии я создаю некое образование, некоенаучное положение, некое численное образование. В другой раз, вспоминая это, ясозидание воспроизвожу.
Тотчас и по существу вступает в действие синтезотождествления и некое новое воспроизведение, которое может по желаниювоспроизвести каждый: это тождественно то же самое положение, тождественно то жесамое числовое образование, только воспроизведенное или (что то же самое) вновьдоведенное до очевидности» [1].1 Husserliana. Bd. 1. S. 155.Впрочем, здесь имеется одна тонкость: ведь «другой я» вовсе не обязательно точнотакой же, как «я сам»; и даже заведомо не такой, если этот другой, скажем, вотличие от меня, нормального, слеп или глух.
Гуссерль справляется с этойтрудностью ссылкой на то, что сами они (слепой или глухой) конституируют свойтрансцендентальный мир так, что при этом конституируется и момент егособственной аномальности, — в результате их «объективный мир», как общий всемнам, интерсубъективен, не отличается от мира зрячих и слышащих.Подобная же «интенциональная модификация», по мнению Гуссерля, совершается итогда, когда речь заходит о мире животных, со всей его иерархией «низших» и«высших» организмов. «По отношению к животному, — писал он, — человек,рассматриваемый под углом зрения конституирования, есть269нормальный случай, так же как «я сам» — это конститутивно — изначальная нормадля всех людей; животные, по существу, конституированы для меня как аномальныеотклонения «внутри» моей человечности, пусть даже затем и среди них могутразличаться нормальность и аномальность.
Вновь и вновь речь идет обинтенциональных модификациях в самой смысловой структуре как соотнесенной ссамим собою» [1].Такова, в общих чертах, конституция трансцендентального мира и коррелятивной емужизни трансцендентального сознания, как их представляет Гуссерль. Они совпадаютс характеристиками того мира, в котором живет и обыкновенный субъект, индивид.Этот обычный, «наивный» человек ничего не знает об интенциональнои активностисобственного сознания; не ведает он и о том, как появляются в его сознаниичисла, предикативные отношения вещей, ценности, цели. Ученый при всей егоспецифической осведомленности в философском плане столь же наивен, как этот«человек с улицы»; поэтому продукты интеллектуальной деятельности ученых — это«наивности более высокой степени, продукты умной теоретической техники, если онине сопровождаются истолкованием интенциональных усилий, из которых в конечномсчете все возникает» [2].1 Husserliana. Bd.
I. S. 154.2 Ibid. S. 179.Конечно, ученые занимаются теоретической самокритикой. Но она не являетсяглубокой теоретико-познавательной критикой разума. Здесь в конечном счетеисточник возникновения парадоксов, причина неясности оснований, путаницы,непонимания смысла научного знания — причина кризиса европейских наук, при всехочевидных успехах их развития и применения.
Наука нашего времени, заявляетГуссерль, не понимает саму себя, поскольку не понимает сущности человека, и вчастности европейского человека.4. Проблема судьбы европейской культурыНедовольство Гуссерля состоянием науки, которое было ощутимо и в «Логическихисследованиях», переходит в более глубокое чувство беспокойства, которое к 30-мгг. XX в. уже перерастает в тревогу не только за судьбу науки, но и за будущеевсего «европейского» общества.
Причем и то и другое в270сознании Гуссерля соединились в некое целостное самоощущение. Наряду с моментамиличного порядка немаловажным было также и то обстоятельство, что наиболееперспективный ученик его, М. Хайдеггер, развил собственный вариант феноменологии(будучи вначале уверенным, что продолжает дело учителя!), положил началоэкзистенциализму, отнюдь не методологическому и тем более не рационалистическомунаправлению в философии.Гуссерль считал себя виновным в том, что подобное развитие феноменологическихпринципов оказалось, так сказать, не предупреждено позитивной разработкой«подлинной» феноменологии как науки.Последнюю из своих работ, опубликованных при жизни, «Кризис европейских наук итрансцендентальная феноменология» (неоконченное сочинение, 1936), онхарактеризует как введение в феноменологическую философию.
Почему же «введение»?Дело в том, что в последний период жизни Гуссерля произошло важное изменение впонимании им цели и предмета философии — отнюдь не только феноменологии, котораябыла задумана как методологическая концепция. То, что недавно казалось ему«центром» философии, теперь предстало чем-то вроде «периферии»; то, чтосчиталось целью, оказалось разве что средством.Впрочем, такой поворот был подготовлен и самой логикой предмета: ведь и преждефеноменологический метод Гуссерль расценивал все-таки как средство — средствопрояснить основания науки, избавить ее от «неосновательности», от случайныхфакторов, от психологизма; короче говоря, сделать ее строгой. Об этом идет речьи в «Кризисе европейских наук...». Но главная задача философии выглядит здесь некак служебная по отношению к науке, а гораздо более широко — как формированиемировоззрения.
Тем самым, по сути, утверждается, что содержание самой науки,сколь бы развитой она ни была, мировоззрением еще не является. Если раньшеГуссерль считал, что понять человека как трансцендентального субъекта нужно длятого, чтобы проникнуть к основаниям науки и помочь ей стать на твердую почву, тотеперь средство и цель поменялись местами: по мнению Гуссерля, полезноисследовать науку, в историческом развитии ее методологических установок, длятого, чтобы понять человека, понять европейскую историю и судьбу Европы.Казалось, на склоне лет он чувствует еще достаточно сил, чтобы заняться тойтемой, которая некогда принесла славу Шпенглеру, и поспорить с его блестящейкнигой «Закат Европы». Тема кризиса науки в эти годы представляется емувведением к теме кризиса «европейского человечества».271Больна не только наука — больна «душа» европейского человека, заявлял Гуссерль.Симптомы этой болезни достаточно очевидны как в науке, так и в политике.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
