Диссертация (1101348), страница 8
Текст из файла (страница 8)
Лирический герой Паундапроводит, таким образом, тонкую параллель между рождением одной богини изморской пены и возвращением другой на землю из царства мертвых (как бы«вторым рождением»)118. Не стоит, однако, забывать и о названии чрезвычайноважного для многих модернистов труда по мифологии, антропологии и религии,«Золотой ветви» (The Golden Bough, 1890) Дж.Дж. Фрейзера, как о намеке надополнительную «книжную» реминисценцию в паундовском тексте.У каждого из путешествующих по морю героев Паунда рано или позднопроисходит свой личный «возврат к доформенному»119.
Персонажи «Песни I»(или паундовского Гомера) достигают самых глубоких вод, чтобы встретиться снеизведанным:Came we then to the bounds of deepest water,115Terrell C.F.A Companion to the Cantos of Ezra Pound. V.1.P. 2.Тахо-Годи А.А. Деметра // Мифологический словарь / Под ред. Е.М. Мелетинского. М.: Советскаяэнциклопедия, 1991.С. 182.117Bowra C.M. Myth and Symbol // The Greek Experience. L.: Weidenfeld & Nicolson, 1958. P. 105.118Примечательно, что этот же «элевсинский» мотив возникнет вновь, в песни «рая» (XVII), которая открываетсясловами «So that» (как известно, они венчают «Песнь I»).119Элиаде М. Священное и мирское. М.: Изд-во МГУ, 1994. С.
83.11635To the Kimmerian lands, and peopled citiesCovered with close-webbed mist, unpierced everWith glitter of sun-raysNor with stars stretched, nor looking back from heavenSwartest night stretched over wretched men there. (7)В киммерийские земли, в многолюдные грады,Вечно покрытые влажнотканным туманом,Что никогда ни солнца лучи не пронзают,Ни звѐзды – лишь непроглядная ночьИскони покрывает сей несчастный народ.(пер.
Я.Пробштейна)Среди душ, встреченных в Гадесе и собравшихся заговорить под действиемвыпитой ими ритуальной крови, оказывается погибший Эльпенор, младшийтоварищ Одиссея. Это рассказчик, чей взгляд устремлен в прошлое, ввоспоминания о собственной нелепой смерти во дворце волшебницы Кирки (уГомера — Песнь X):"Ill fate and abundant wine. I slept in Circe’s ingle."Going down the long ladder unguarded,"I fell against the buttress,"Shattered the nape-nerve, the soul sought Avernus".
(8)"Злая судьба и возлиянье обильное. Я спал на кровле Цирцеи.Спускаясь, по длинной лестнице, забыл осторожность,Сорвался, навзничь упал, о подпорыИзломав хребет и затылок, дух отлетел мой в Аверн…"(пер. Я.Пробштейна)Однако вскоре появляется и третий рассказчик песни, Тиресий, которого ижаждал встретить Одиссей с намерением узнать свою дальнейшую судьбу. В36отличие от простого смертного (Эльпенора), прорицатель обращается кбудущему:…and then Tiresias Theban,Holding his golden wand, knew me, and spoke first:"A second time? why? man of ill star,"Facing the sunless dead and this joyless region?"Stand from the fosse, leave me my bloody bever"For soothsay." (8)…Тиресий, фиванец,Жезл золотой он держал и, узнав меня, молвил:"Отчего? Муж звезды злополучной вдругорядь предсталТы пред лишѐнными солнца усопшими в сем безрадостном месте?Прочь отслонившись от ямы, дай мне крови напиться,Дабы мог я пророчить по правде".(пер.
Я.Пробштейна)Почему Тиресий при встрече с Одиссеем говорит о том, что эта встречапроисходит вторично? К. Террелл указывает на то , что в редакции «Одиссеи»,которая использовалась Дивусом для перевода , были перепутаны слова «δίγονος»(означающее «дважды» или «во второй раз») и «διογενὲς» (то есть «происходящийот Зевса», «благородный»)120. Как мы видим, Паунд, в свою очередь, буквальнопереводит эту ошибку Дивуса («A second time?»).
Однако это заставляет задатьсявопросом о том, случайно ли воспроизведена подобная неточность или за этимможет стоять особый смысл.На наш взгляд, Тиресий и Одиссей действительно встречаются дважды. Впервый раз это происходит в тексте самого Гомера, во второй — в повествованиилирического героя, современного рапсода, скрывающегося под «маской» Одиссея120Terrell C.F.A Companion to the Cantos of Ezra Pound.
V.1. P. 2.37и одновременно в переводе Дивуса, который им цитируется. ПророчествоТиресия довольно жестко, лаконично. Одиссей должен потерять всех товарищей:…said then: "Odysseus"Shalt return through spiteful Neptune, over dark seas,"Lose all companions." (9)Изрѐк: "Одиссей благородный, вернѐшьсяТы вопреки гневу Нептуна по мрачному морю,Спутников всех потеряв".(пер.
Я.Пробштейна)Здесь стоит обратить внимание на то, что Одиссей, ослушавшийся богов,фактически узнает о своем наказании. Он отправляется в глубины собственногоодиночества (этот мотив затем будет одним из центральных в «Песни XX»). Такаятрактовка образа Одиссея близка к тому, что Паунд пишет в эссе о Данте поповоду одного из «незамеченных» событий в жизни героя (Улисса), помещенноговеликим флорентийцем в ад: «В ней [Песни XXVI «Ада» — А.В.] развиваетсямотив преступления и наказания, идущий от «Одиссеи», мотив, который часто незамечают и который отодвигается на второй план интересом к самому Одиссеюкак к человеку, как к живому среди мертвых.
Данте, определенно, обращаетвнимание на кражу Палладиума… [статуи Афины, которую Одиссей украл изТрои, стремясь лишить город священной защиты; в похищении Одиссеюпомогала Елена. — А.В.]. Это то, что связывает Гомера, Вергилия и Данте»121.121Pound E. Literary Essays of Ezra Pound. P. 212-213.Отметим также, что дантовский лейтмотив не чужд и первым «Песням»: в «Песни II» имеется намек на зверей,встреченных рассказчиком «Ада» в начале повествования. Их образы (леопарды, рыси, пантеры у Паунда вместольва, рыси и волчицы у Данте) встречаются в монологе Диониса, обращенном к Акету, плывущему на Наксос,остров дионисийского культа.Leopards sniffing the grape shoots by scupper-hole,Crouched panthers by fore-hatch…<…>And Lyæus: "From now, Acœtes, my altars,Fearing no bondage,fearing no cat of the wood,Safe with my lynxes,feeding grapes to my leopards,Olibanum is my incense,the vines grow in my homage." (12)38Сюжетно после пророчества снова появляется мать Одиссея, Антиклея,которую сын оттолкнул при первом ее появлении, стремясь как можно скореедать крови Тиресию.
Однако в этот момент эпизод обрывается и становитсядовольно трудно сказать с уверенностью, что происходит с Одиссеемповествователем. По мере дальнейшего движения текста читатель начинаетдогадываться, что произошла смена рассказчика (последняя строка перед словами«Lie quiet Divus» в некоторых первых изданиях печаталась менее ярким цветом, вотсутствие которого в читательском сознании зачастую возникает эффект слияниявторого «я» с Одиссеем):Lie quiet Divus. I mean, that is Andreas Divus,In officinal Wecheli, 1538, out of Homer.
(11)С миром покойся, Див. То бишь Андреа Див,В офичина Вехела в 1538-ом, не из Гомера.(пер. Я. Пробштейна)Дивус, который помог Паунду и его лирическому герою увидеть Гомера«без викторианского нимба»122, получает наказ «лежать тихо», что можно, какпредставляется, трактовать двояко: с одной стороны, Дивус давно мертв, илирический герой не желает тревожить его прах («Покойся с миром, Дивус»), сдругой — он может обращаться не только к самому Дивусу, но и к его переводу втипографии (то есть «Лежи смирно, [перевод] Дивуса»). В этом контексте сильнееЛеопарды нюхали виноградные ветви у стока,Над люком нагнулись пантеры,А вокруг синяя бездна морскаяс зеленовато-красным отливом,И молвил Лиэй: "Отныне, Акет, мои алтариНе боятся неволи,не боятся кошек лесныхпод охраною рысей,леопардов питая моих виноградом,Olibanum мой фимиам,и лоза растет мне во славу".(пер. Я.Пробштейна)Однако дантовская реминисценция в данном случае совмещается с более отчетливой «шумеро-аккадской».
Зверичасто окружают Таммуза, бога плодородия и растительности, «двойника» Адониса, своего рода воплощение циклаумирания-воскрешения природы.122Alexander M.J. The Poetic Achievement of Ezra Pound. P. 143.39высвечивается связь телесного и мыслительного начал в «Песни I», своего рода«биофизическая огранка»123 смыслов, что заставляет нас вспомнить гипотезуХ.
Кеннера о том, что кровь, которую пьют призраки, у Паунда может выступатьименно как метафора перевода124.Таким образом, структуру повествования в «Песни I» можно, на наш взгляд,визуально представить в виде своеобразных «полей», в каждом из которых речьтого или иного героя песни ведется с нового уровня, но при этом вбирает в себято, что было сказано ранее:Лирический герой(обращение к Дивусу)Андреас Дивус (перевод «Одиссеи»)Одиссей(повествование)Эльпенор(прошлое)Тиресий(будущее)Несмотря на то, что лирический герой выбирает именно латинский переводДивуса, Гомер, как и Сорделло, может быть только один.
Как и в «Прапесни III»,в финале «Песни I» возникает и образ Георгия Дартоны, под «маской» которогозачитывается отрывок из перевода второго «Гомеровского гимна» Афродите:«Venerandam, / In the Cretan’s phrase, with the golden crown, Aphrodite…» (11) —«Достойная почитания, / Как говорил критянин, в золотой короне Афродита»(пер. наш.
— А.В.). Богиня несет золотую ветвь («the golden bough»), что123Топоров В.Н. О «психофизиологическом» компоненте поэзии Мандельштама // Миф. Ритуал. Символ. Образ.М.: Прогресс, 1994. С. 429.124Kenner H. The Broken Mirrors and the Mirror of Memory // Motive and Method in the Cantos of Ezra Pound. P. 5.40возвращает нас к параллели, проведенной Терреллом между миром Афродиты имиром мертвых. Во-первых, обладательницей золотого жезла («golden wand»)является Персефона, во-вторых, царь Минос в Аиде также использует жезл вовремя суда над мертвыми.
Кроме того, образ золотой ветви отсылает нас и кдругому эпосу — к «Энеиде», где он также связывается с «адом» (Энейподнимает ветвь перед Хароном)125.Исследовательница М.Б. Куинн выделяет три основных класса архетипов в«Песнях»: герои, героини и враги (обоих полов)126. Герои довольно четко могутбыть выделены в первых трех песнях: в «Песни I» это, безусловно, Одиссей, в«Песни II» ― Акет, в «Песни III» — немногословное лирическое «я»,созерцатель, сидящий «на ступенях Доганы». В то же время в каждой из песенодин из основных персонажей получает право рассказывать о событиях и миревокруг переходит от одного персонажа к другому, от одной «маски» к «другой».Так, например, в «Песни I» рассказ Одиссея обрывается и уступает местообращению одного, современного, поэта, переводчика и интерпретатора эпоса кдругому, ренессансному, позволяя предполагать, что до этого лирический герой,призывающий предшественника «лежать тихо», и был скрыт маской античногогероя, ведь Одиссей у Паунда — тоже своего рода поэт, оставивший позади своигероические подвиги в Троянской войне и теперь погружающийся в «поэтическоецарство мифа и видения»127.Каковы трансформации, происходящие с лирическим героем в дальнейшем?В «Песни IV» обозначения одной центральной повествующей фигуры читательуже не находит, хотя на смену ей приходят не менее любопытные образы.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
