Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 22)

заново для себя открывает, признавая, что национальных принадлежностей может быть несколько (см. раздел «Взгляд»).

Проблема национальных корней также по-своему решается через введение в повествование любовной пары. Счастливая пара в романах Малики Мокеддем — всегда пара смешанная (мужчина-француз и алжирская женщина в романах «Н’зид», «Я всем обязана забвению»,

«Жаждущая»). Напротив, во всех шести романах, где представлена пара

«алжирец-алжирка», отношения обречены на провал: в «Запрещенной», «Я всем обязана забвению» и «Н’зиде» герой-алжирец погибает, в «Мечтах и убийцах» и «Надтреснутой ночи» он покидает героиню, а в «Жаждущей» героиня сама покидает алжирского мужчину, чтобы отправиться во Францию. Для обретения утраченной полноценной идентичности героиня должна принять разнообразие своих национальных «истоков», и эта гибридность идентичности проецируется на любовную пару.

Одним из главных средств конструирования алжирской/магрибинской и национальной принадлежности для Малики Мокеддем становится использование символических мотивов, подчерпнутых из «воображаемых зон идентификации», о которых говорил Пьер Ален. Это напрямую касается романного пространства. Среди «мест принадлежности» персонажа на первый план во всех романах без исключения выходит пустыня. Пустыня — это место номадизма и бегства («Век саранчи», «Люди, которые идут»,

«Надтреснутая ночь»), одновременно опасное и дарящее защиту. Пространство пустыни неразрывно связано с мотивом песчаной бури. В романе «Жаждущая» героиня, «дитя пустыни», оказывается в вихре песчаной бури в первый день своей жизни; песчаная буря становится этапом возрождения к новой жизни ее жениха Лео Ланга, «безумца пустыни», спасенного кочевниками. Песчаная буря стирает воспоминание о травматическом событии, убийстве, в памяти героини романа «Я всем

обязана забвенью». В песчаной буре исчезает мальчик Алилу, единственный друг героини романа «Мечты и убийцы». В романе

«Запрещенная» песчаная буря разыгрывается в воображении Султаны — галлюцинация, предшествующая восстановлению воспоминаний героини и ее символическому выздоровлению (исчезает являвшийся ей призрак). Наконец, в песчаной буре теряются следы Махмуда из «Века саранчи», романа, заканчивающегося в регистре легендарно-мифологического повествования. Малика Мокеддем использует образ пустыни — один из главных мотивов франкоязычной магрибинской литературы — наряду с другим знаковым образом, образом моря³⁹⁰. Об образе моря как символе гибридной идентичности речь пойдет в разделе, посвященном роману

«Н’зид».

Помимо общих для магрибинской литературы лейтмотивов, в романах Малики Моккедем встречаются и специфические авторские повторяющиеся образы: такие эпизодические мотивы как обувь, поставленная на голову («Надтреснутая ночь», «Я всем обязана забвенью»), или коза в роли кормилицы героини («Люди, которые идут», «Я всем обязана забвенью») подчеркивают тенденцию к «всеобщему возвращению» в творчестве писательницы.

Напомним, что эта тенденция в менее выраженной форме характеризует и романы Салима Баши. Писатель также прибегает к повторному использованию некоторых персонажей, например, Хамида Каима в романах

«Пес Одиссея», «Кахина», «Автопортрет с Гранадой». Персонаж по имени Никто встречается не только в «Синдбаде», но и в более раннем романе

«Убейте их всех» («Il marchait et se souvenait de sa vie parisienne quand personne ne le connaissait. Personne, son nom était Personne» ³⁹¹): если Никто из

³⁹⁰ Об образе моря в магрибинской франкоязычной литературе см.: Прожогина, С.В. Метаморфозы образа Моря: из магрибинских лейтмотивов. М.: ИВ РАН, 2010.

³⁹¹ Bachi, S. Tuez-les tous. P. : Gallimard, 2005, p. 37.

«Синдбада» — предвестник Страшного суда, то Никто из романа о теракте

11 сентября глазами одного из террористов становится главным апокалиптическим орудием («Il riait de voir son nom accolé à l’Apocalypse» ³⁹²). В предыдущей главе мы подробно рассматривали возвращающийся образ города Цирта, внутренне связанный с городом Картаго из «Синдбада»: Цирта — место действия новел сборника

«Двенадцать полуночных сказок», романа «Пес Одиссея», история города описана в романе «Кахина», он также упоминается в романе «Убейте их всех» и других произведениях.

Персонажи Малики Мокеддем переходят из романа в роман, меняя или сохраняя свое имя, при этом действие разворачивается в одних и тех же значимых для писательницы местах (алжирская пустыня, Оран, Монпелье, Средиземное море). Повторяющиеся мотивы и возвращающиеся персонажи объединяют романы в единую систему — «автобиографический проект» ³⁹³, в основе которого лежит принцип автофикции. Автофикция позволяет писательнице осмыслить свое проблемное отношение к европейскому и алжирскому миру и свою идентичность, строящуюся в пространстве пограничья между двумя мирами. «Ответственность» за невыдуманные и выдуманные истории, по сути равные «свидетельству очевидца» в автобиографическом пространстве, соответствует прагматическим намерениям автора, объединяющимся, по нашему мнению, вокруг двух центров — разоблачение несправедливо организованного алжирского общества и борьба за признание гибридной идентичности, имеющей несколько равноправных корней. Автофикция становится для Малики Мокеддем элементом идентификационной стратегии, средством позиционирования себя как писательницы, и, в частности, как

³⁹² Ibid, p. 91.

³⁹³ Lejeune, Ph. Op. cit. P. 41.

писательницы национального и культурного пограничья в литературном пространстве.

Эта особая жанровая неустойчивость, неопределенность автофикции, объединение романа и автобиографии, фактографического и художественного позволяет говорить о пограничности письма Малики Мокеддем на жанровом уровне. Далее мы попытается выяснить, как пограничность проявляет себя на других уровнях текста на основе анализа двух романов — «Век саранчи» и «Н’зид».

1. «Век саранчи»

1. Полифония как средство деконструкции национальных предрассудков

Произведения Мокеддем диалогичны и полифоничны. Так, композиция

«Транса непокорных» и «Жаждущей» выстроена по принципу диалога: в первом случае — чередование глав под заголовком «Здесь» и «Там» устанавливает диалогическую связь между двумя географическими пространствами, Францией и Алжиром, между прошлым и настоящим, где события жизни разворачиваются с разной скоростью; во втором случае — это диалог героини с ее пропавшим возлюбленным Лу, выраженный чередованием глав о его поисках и глав под заголовком «Лу». Но если два упомянутых текста, несмотря на использующийся в них принцип диалога, формально остаются монологами рассказчика, хоть и направленными на диалог, в «Веке саранчи» диалогизм текста имеет более сложную структуру. Второй роман Малики Мокеддем, как и первый, написан на основе алжирского «колониального» материла (действие романа происходит в 1930-1940 годы XX века). В нем еще нет оппозиции «здесь» и «там», которая впоследствии станет для автора центральной, но уже намечается деконструкция единой национальной идентичности и переход от идентичности целостной к гибридной.

В этом романе Малика Мокеддем изображает два проблемных уровня отношений колониального общества: колонисты/колонизованные и, внутри группы «колонизованных» — оппозиция мужчины/женщины в рамках патриархальной семьи. Эта параллель создается не случайно:

Семья является микрокосмом в колониальном макрокосме, где отец представляется колонизатором, а члены семьи, в особенности, женщины, причисляются к колонизованным. Действительно, отец выполняет роль

колонизованного в общественном пространстве и роль колонизатора в частном (домашнем) пространстве, где он пользуется абсолютной властью над домочадцами.³⁹⁴

Малика Мокеддем, как мы увидим далее, придает особое значение слову (слово для самой писательницы имеет не только художественное, но и терапевтическое значение), будь то письменному или устному. Возможностью сказать свое слово наделены все персонажи романа. Социальные группы колониального общества (в частности, колонисты и колонизованные) представлены различными голосами, одним из способов передачи которых является прямая речь: все персонажи наделены правом голоса, выражающегося прямой речью, что позволяет представить противоположные точки зрения. Следует отметить, что персонажи- носители негативной для автора точки зрения часто говорят не за себя, но от лица своей социальной группы, обладающей коллективной идентичностью. В романе представлено сразу несколько таких коллективных идентичностей, отражающих структуру колониального общества. Словом эти персонажи отказывают другим в идентичности индивидуальной. Так, в речи окружающих Ясмин получает прозвище

«hartania», «метиска», считающееся оскорблением; Неджма, обретя свободу, возвращается на словах в статус рабыни, поскольку слово

«рабыня», которое бросают ей убийцы, является в коллективном представлении синонимом слова «негритянка»:

• Nous ne sommes esclaves ni l'un ni l'autre. Mon mari est blanc, lui, rétorque Nedjma. - Ah ! Il t'a donc achetée ! Mais dis-moi, tu dois être bien belle alors !³⁹⁵

³⁹⁴ Farhoud, S. Op. cit. P. 48.

³⁹⁵ Mokeddem, M. Le siècle des sauterelles. P.: Librairie générale française, 1996. P. 15. Далее в сносках — LSDS.

• Je l'aurais préféré blanche, évidement. Blanche avec une gorge de lait, avec un mollet comme un pain de sucre. Ce n'est qu'une négresse. Mais pour de pauvres voyageurs tels que nous…³⁹⁶

Представители семьи Сирванов употребляют слово «шакал» для обозначения всех коренных алжирцев:

• Il doit être tapi quelque part dans le noir. Ça, ils savent faire les chacals. Tous des chacals !³⁹⁷

Европеец дает имя Фатма Хадидже, приписывая ей некую типичную идентичность алжирской женщины:

• Allez, allez, va-t'en Fatma ! (…)

• Pourquoi m'appelle-t-il Fatma ? On va rester là.³⁹⁸

Точка зрения группы может выражаться и через несобственно-прямую речь. Например, в следующем отрывке голос группы звучит сквозь мысли главного персонажа Махмуда:

Mais comment partir en villégiature dans quelque douar que ce soit avec les ossements de son aïeule dans un sac ? On le prendrait pour un fou ! On l’accuserait de sorcellerie, pour le moins.³⁹⁹

Негативное по отношению к положительным персонажам мнение группы (точка зрения семьи Сирванов по отношению к алжирцам) выражено через несобственно-прямую речь, когда во время пожара французы ищут пропавшего Пьера, известного своей дружбой с автохтонным населением:

N'était-il pas encore une fois chez Farès, le gardien ? Il y allait si souvent, trop souvent. Quel plaisir, quel intérêt pouvait-il éprouver à rester auprès de Yamna et Farès des heures durant, au lieu d'aller courir les filles des propriétés voisines ? Ils l'avaient comme ensorcelé.⁴⁰⁰

³⁹⁶ Ibid. P. 16.

³⁹⁷ Ibid. P. 101.

³⁹⁸ Ibid. P. 205.

³⁹⁹ Ibid. P. 55.

⁴⁰⁰ Ibid. P. 97.

Как отмечает Нассер Бенамара в статье «Poétique du Divers et identité en devenir chez Malika Mokeddem», романное слово в «Веке саранчи» тесно связано с социально-политическим контекстом эпохи. Постоянная смена точек зрения конструирует этот контекст и придает ему объем. Среди голосов персонажей четко прослеживается и голос автора, предлагающего свою точку зрения, близкую к точке зрения главных героев. Так, взгляд Махмуда на так называемых «хиттистов» ⁴⁰¹ перерастает в социальный комментарий от автора. Бенамара отмечает, что голос автора создает эффект

«эстетического пересмотра реальности, [который] позволяет избежать банальности рассказа очевидца» ⁴⁰².

Кроме того, Бенамара говорит, что «любое монолитное видение нации, культуры, идентичности как однородного целого стоит на службе определенной идеологии, воображаемой конструкции» ⁴⁰³, поэтому Малика Мокеддем выступает против представления о нации и культуре как об однородных единствах. Если национальные и культурные идентичности разделяют человечество на группы, то объединяет людей их животное начало. Малика Мокеддем на протяжении всего повествования выстраивает сложную развернутую метафору, представляющую человека в животном обличье. Европейцы ассоциируются с саранчой (заголовок романа «Век саранчи» обозначает колониальную эпоху: «Ejrrad ! Les sauterelles les plus nuisibles de notre histoire nous sont toujours venues de la mer, pas du désert...» ⁴⁰⁴, Неджма названа «дочерью собаки», алжирцы — шакалами, а Хадиджа сравнивает Ясмин с «собачкой племени». Встреча Махмуда и Неджмы окружена животными образами, запахами, атмосферой животности:

⁴⁰¹ От алж. «стена», молодые люди, которые не имеют другого занятия кроме как «поддерживать стены» и наблюдать за окружающими.

⁴⁰² Benamara, N. Poétique du Divers et identité en devenir chez Malika Mokeddem. // InterFrancophonies. — 2011. — №°3. [Ressource électronique] Disponible sur : http://www.interfrancophonies.org/BENAMARA_2011.pdf (consulté le 11.04.2012).

⁴⁰³ Ibid.

Характеристики

Список файлов диссертации