Диссертация (1101101), страница 28
Текст из файла (страница 28)
Рассказчик утверждает соприродность идаже «животность» проявлений божественного, которая не видна обычнолюдям, скованным социальными связями, но заметна страннику.Ключевой для понимания диалектики животного и человеческого вхудожественной структуре романа является арабская надпись на стенетюрьмы-башни, переведенная для героя тюремщиком: «Зверь нападает начеловека, только если он кажется ему животным. Демоны руководствуютсятем же чувством.
Они глумятся над теми, в ком видят животное начало, нопочтительны к тому, кто животное начало в себе полностью покорил – и вком образ Создателя ослепителен и ясен. Потому не подвержен человекдействию колдовства, что его заслуги велики» [Иличевский 2008: 55].Рассказчик комментирует: «Собака на тебя лает, только если ты ее боишься»[Иличевский 2008: 55]. Поэтому для него столь важной является грань междуживотным и человеческим, которая легко преодолима в одиночестве:«…вдруг я терял границу между самим собой и, скажем, лесом-степьюрекой.
<…> Таким образом – и это никак нельзя было списать на физическоеистощение – я превращался в… зверя» [Иличевский 2008: 67]. Потерячеловеческого является страшной угрозой, подстерегающей странника в егоодиноком пути.Весьма важной частью в истолковании образа Дервиша становятсямногочисленные образы собак в романе, за которыми скрыто легко145прочитываемое авторское иносказание. Так, в тюрьме герою снится сон,который изображает в гротескном иносказании социум 1990-х в России.Герой оказывается «внедрен» в стаю бездомных собак с научной целью, ифантастическим образом оказывается неотличим от них: «…стая приняламеня …вожак, крутолобый широкогрудый ублюдок, понюхался, рыкнул, и ярыкнул, он куснул меня – и всё, мы разошлись» [Иличевский 2008: 50].
Здесьнеслучаен хронотоп: Москва 1990-х становится местом, где люди низведеныдо состояния собак, где процессы в стае отражают общественную жизнь: «Встаях повсеместно попадались опустившиеся породистые псы, как и средибомжей – благополучные еще совсем недавно горожане» [Иличевский 2008:48]. При этом породистым собакам, как и благополучным гражданам,сложнее всего выжить в изменившемся мире: «Породистые псы: два боксера,ротвейлер, ризеншнауцер, три колли, которых бросили, не в силахпрокормить, их хозяева, – составляли низшую касту стаи» [Иличевский 2008:50]. Видение кончается деградацией героя сна: он, боясь разоблачения, невмешивается в драки собак с людьми и впоследствии убивает вожака искармливает его стае.
В этом гротескно-ужасном отрывке автор ярко выразилсостояние России при сломе всех былых социальных устоев, когда наверхуоставались сильные и наглые, беспринципные и жестокие, а слабая «элита»прежних дней стала низшим слоем общества. Впрочем, пример главногогероя позволяет предположить, что и человек может выжить в собачье время,однако для этого он должен овладеть пониманием новой иерархии ипоторопиться занять в ней свое место.
Таким образом, в структуре романачетко вырисовывается образная параллель человека и собаки, и в этомотношении образ Дервиша приобретает новые краски.Вместе с тем совсем к другой области бытия принадлежит «собака»таежных старообрядцев, волк, который мистическим образом связан сосвоими хозяевами. Герой опасается этого зверя: «Этот бирюк былисполином. Серебряная шкура, мощный загривок, могучая ожесточенностьморды. И необыкновенный, неописуемой силы, какой-то инородный взгляд.146От него нельзя было оторваться. Ужас был неодолим» [Иличевский 2008: 77].Страшная сила волчьего взгляда для героя оказывается мистическим образомсвязана со слепотой его хозяйки: «Женщина повернулась и посмотрелапрямо на меня. И тогда – глядя в ее гладкие, беззрачковые глаза – я всепонял.
<…> Я бежал – падая, перекатываясь, вставая – до тех пор, пока нерухнул замертво» [Иличевский 2008: 77]. Этот опыт взаимопроникновениячеловека и природы, взаимосвязь слепой женщины и волка, потрясает герояиррационально. Он уверен, что волк преследует именно его: «Волк вдругвытянулся и свирепо замер, пропадая потихоньку весь, всем серым блеском,от чего еще страшнее стало сквозное свеченье его глаз, перепадавшее тогорячим янтарным, то зеленым раскаленным стеклом» [Иличевский 2008:80–81], – и от страха бросается на лодке в стремнину, что чуть не погубилоего.Волк является одним из героев его ритуального сна, становящегосяинициацией протагониста после полета в стремнине: «…снится мне, что волкрвет меня на части, растаскивает по всему лесу, по логовам, где должны бытьволчата, и я так и лежу – разнесенный во весь лес – и словно бы каждойсвоей частью вижу» [Иличевский 2008: 83].
Крайняя степень близости кприродепреодолеваетсявмешательствомчеловека:герояспасаютстароверки, оставшиеся в воспаленном воспоминании только тенями.Следует отметить, что в творчестве Иличевского образ собаки (волка)(это относится и к роману «Анархисты», и отчасти к роману «Перс»)приобретает черты тотема, имеет особую значимость, вероятно, какпограничный между миром людей и спокойной и непостижимой природой.Герою «Ай-Петри» снится один и тот же сон, когда он мучим любовнойлихорадкой: «Как меня несет чья-то меховая спина – то ли собаки, то ливолка, – несет через неистовый поток, проходящий по границе дня и ночи, помеже неясного прошлого и нежеланного будущего» [Иличевский 2008: 91].Сам герой, периодически чувствующий свое родство с животным миром – тос поющей расписной цикадой, то со львом, – готов быть собакой перед своей147возлюбленной, которая боится предательства: «Чтобы любить ее, я станузверем.
Бешеным слепым волкодавом» [Иличевский 2008: 202]. Он говорит сДервишем на его языке: «От страха, чтобы не убежать, я опустился начетвереньки и, гавкнув, завыл» [Иличевский 2008: 191].В момент исцеления от спуска по горной реке герой, которогоотпаивают козьим молоком, переживает еще один момент единения сприродой и миром: «…однажды – спустя трепещущее проблесками забытье –коза вдруг разлилась передо мной сплошной белизной. Белизна эта плотной,но легкой массой, тяжело помещаясь рогами, вошла и наполнила меня всего,сосредоточиваясь в костях – и вдруг я увидел изнутри себя свой скелет:светящийся, гулкий, звенящий, теперь крепкий. И тогда приснился мне сон,что та слепая женщина в белом – она и есть моя искомая родина»[Иличевский 2008: 85–86].
Это настоящая инициация, переживаемая героем,и она связана и с собакой-волком, и с таежными женщинами, и с молокомкозы. Инициация – это обряд перехода в новую социальную роль, обычновключающий ритуальную смерть, промежуточный период и возрождение[Геннеп 1999: 64–107]. Герой проходит все три стадии обряда, по А. ванГеннепу: прелиминарная стадия (отделение от коллектива – уход в лес),лиминарная (встреча со староверами, волком), постлиминарная (включение всоциум) [Геннеп 1999: 98–99].Мотив белизны козьего молока, перекликающийся с белой одеждой ибельмамислепойженщины,сбелизнойшерстиДервиша,–распространенный символ непостижимого, воплощенный, в частности, вромане Дж.
Мелвилла «Моби Дик», в главе «О белизне кита». Там впервые схудожественной полнотой раскрывается метафизическая сущность белизныкак всепоглощающего страха перед истинным бытием, непостижимым длясознания человека – так же, как белый кит оказался недостижим для егопреследователя Ахава. Особое место занимает белый цвет в обрядахперехода во всем мире: «белый цвет считается цветом мертвых» [Геннеп1481999:78],авременное«умирание»естьобязательноеусловиеинициатического перехода.Интересно заметить, что образ дервиша нередко связан с мотивомслепоты.
Очевидно, эта связь может быть интерпретирована как утратавнешнего зрения за счет обогащения внутреннего видения, истинногопонимания событий в мире.Типологически родственным дервишу можно считать древнегреческогоЭдипа, который лишает себя зрения, с одной стороны, в наказание себе запреступление, предначертанное ему судьбой, а с другой стороны, потерявнешнего зрения может говорить о приобретении внутреннего.Мы уже упоминали о присутствии образов животных в проповедяхдервишей и поэзии суфиев (вспомним притчу о белом верблюде и белыхволках; отметим вновь символизм цвета).
Суфийская мудрость включаеттакже немало притч о собаках.Приведем одну из таких притч, явно перекликающуюся с образамиромана Иличевского: «Однажды люди увидели, как Маджнун ласкает собакуи целует ее, тая от нежности. Он ходил вокруг нее со смиреннымипоклонами, словно паломник вокруг Каабы. Он целовал ее морду и лапы,называл ее ласковыми именами и приговаривал: “Это – пес той, передкоторой преклоняюсь, пес моей Возлюбленной.
Он разделяет со мной моигорести и скорби. Пыль на лапах пса, обитающего на Ее улочке, превышесамых могучих львов. Отдам ли львам единый волосок этого пса, живущегона Ее улочке? О, ведь львы – преданные рабы Ее псов, нет сил говоритьболее. Тише, и прощайте!” Если вы, друзья, выходите за пределы форм, товас встречают рай и сады роз в садах роз» [Нурбахш 2008: 43].Противостояниесприродой,зверемдиалектическидополняетсяощущением единства человека и всего живого: «…в глубине этот тайныйбезъязыкий смысл натолкнулся на ощущение чрезвычайно теплой, живой иживотной моей середины, сердцевины имени» [Иличевский 2008: 117].149***НашеисследованиеИличевскогохарактернопоказало,чтосопряжениедлятворчестварусскойииныхАлександракультур;вхудожественном мире писателя уживаются, казалось бы, несочетаемыеобразы: столичная подземка и московский дервиш, Матисс как символчистоты изображенной природы и дервишество.Александр Иличевский, детство и юность которого прошли вполикультурноминтеллектуальноэкстраполируетпространствеисторическойнасвоих(Баку),завороженфигуройгородских,эмоциональнодервиша,столичных,которуюионнемусульманскихперсонажей.
Таким образом, дервишество становится транскультурнымархетипом, экзистенциальной моделью.В романах, где собственно дервиш не упоминается («Анархисты»,«Математик»), этот архетип также обнаруживается – в других ракурсах иконтекстах. Если эскапизм и отшельничество существуют в мировойхудожественной практике вне связи с дервишеством, то в органике прозыИличевского это именно продолжение образных констант, экзистенциальнойаксиологии писателя.Таким образом, дервишество является весьма важным источникомассоциаций и образов в сложно организованной прозе Иличевского. Оноосмысливается и как ветвь исламского мистицизма, и в контексте традициидуховного и телесного эскапизма в целом.
Странничество в поисках Бога,сути мира и себя самого является преимущественным способом жизни героевИличевского. Так, герой «Ай-Петри» лечит душевную боль множественнымистранствованиями; герой «Матисса» Королев уходит из дома, променявжизнь среднего горожанина на участь бомжа и проходя ады подземнойМосквы и поля Подмосковья; герой «Математика» Максим Покровскийнаходит себя только перед лицом семитысячника Хан-Тегри; герой«Анархистов» Соломин счастлив и целен лишь в эскапистском поиске ликаБога в пейзаже.150ЭстетикалюбовноготомленияпоБожественномувмистикедервишества находит отражение в связи мотивов страсти, самопознания ибегства в прозе Иличевского. Особенно явно эта связь прослеживается втекстах «Ай-Петри» и «Анархистов».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
