Диссертация (1101101), страница 26
Текст из файла (страница 26)
Однако герой, убоявшись холодов, возвращается в городок ивскоре, одурманенный ревностью и страстью, приходит к нелепой гибели впещере.Обратимся к рассказу И.С. Тургенева «Собака». Можно провеститипологически родственную параллель между сюжетами А.
Иличевского(«Анархисты») и И.С. Тургенева («Собака»). Тургеневского героя, ПорфирияКапитоныча, тоже посещают видения с собакой: «…только что я задул134свечку, завозилось у меня под кроватью! Думаю – крыса? Нет, не крыса:скребет, возится, чешется...
Наконец ушами захлопало! Понятное дело:собака. Но откуда собаке взяться? Сам я не держу; разве, думаю, забежалакакая-нибудь “заболтущая”? <…> Но на следующую ночь – вообразите! –то же самое повторилось. Как только я свечку задул, опять скребет, ушамихлопает. <…> И как есть собака: так вот и слышно, как она дышит, какзубами по шерсти перебирает, блох ищет... Явственно таково!» [Тургенев1981: 233–234]. Как и в романе Иличевского «Анархисты», собака стремитсяпредостеречь героя и предупредить об опасности: «Это вам не в наказаниенаслано, а в предостережение; это, значит, попечение о вас имеется; добре,знать, кто за вас молится.
Ступайте вы теперь на базар и купите вы себесобаку-щенка, которого вы при себе держите неотлучно – день и ночь. Вашивиденья прекратятся, да и, кроме того, будет вам та собака на потребу»[Тургенев 1981: 239]. Герой Тургенева прислушивается и полагается напредупреждения собаки. На смену собаке-видению является истинная собака– Трезор, которая, стала для Порфирия Капитоныча проводником иохранником: «Но только главное: Трезор от меня ни на шаг. Куда я – туда ион» [Тургенев 1981: 240].
Собака не подводит хозяина и в опасную минутуспасает его: «…на меня несется огромный рыжий зверь… это чудовищевскочило на крыльцо, поднялось на задние лапы и прямо ко мне на грудь… Язамер от ужаса и руки не могу поднять, одурел вовсе... вижу толькострашные белые клыки перед самым носом, красный язык, весь в пене.
Но вто же мгновенье другое, темное тело взвилось передо мною, как мячик, – этомой голубчик Трезор заступился за меня; да как пиявка тому-то, зверю-то, вгорло! Тот захрипел, заскрежетал, отшатнулся...» [Тургенев 1981: 241].Однако, несмотря на типологически родственный сюжет, в финале рассказаИ.С. Тургенева «Собака» главный герой остается жив, а в романеА. Иличевского «Анархисты» – погибает.
Левитан и его воплотившаясясобака как бы предупреждали героя о гибельности выбранного им пути, но135тот не верил в мистические подсказки, или не прочитывал их достаточноправильно.В «Анархистах» к теме алкогольного опьянения, раскрытой в романе«Математик», прибавляется тема наркотического дурмана. Тот и другой видизменения сознания, как показывает Иличевский, – принадлежность города.Вырвавшись из паутины привычных – городских – связей, не пьетПокровский, не пьет Соломин. Катя уходит в пещеру – так она пытаетсяосвободиться от наркотической зависимости (этот уход в метатекстеИличевского вполне вписывается в матрицу странничества и мистицизма).Но в итоге уход в пещеру заканчивается трагически: герой и героиняпогибают.В мусульманском социуме алкоголь запрещен, однако суфийскаямистика опоэтизировала опьянение как путь к Богу.
Напротив, вхудожественноммиреромановИличевскогоопьянениенаделеноразрушительной интенцией. На экзистенциальной шкале ему противостоятстранствия, природа, смирение, физический труд.Последний путь Соломина и Кати, не сумевших порвать свои гибельныепривязанности, также лежит в природу – в волшебную пещеру, которуюнадлежит пройти насквозь. Их смерть становится облегчением, разгадкой,принятием природы: Катя чувствует, как растворяется в реке, а душаСоломина, возносясь над пейзажем, наконец постигает удивительныйпарящий ракурс картин Левитана. Интересно отметить, что для остальныхобитателей Весьегожска Катя и Соломин остаются странниками: всеуверены, что они вдвоем уехали за границу.
Можно заключить, что метания ипорывы героев завершаются исцелением от душевной боли и разрешениемзагадок всей жизни.Богатстворусскогопейзажаобъясняетсягероемособенностьютектонического происхождения места – так объединяются в художественнойткани теология, живопись и геология, подобно тому, как объединяютсягеология, биология и литература в романе «Перс».1363.3. Функция образа дервиша в романе «Ай-Петри: Нагорный рассказ»Роман«Ай-Петри»–одноизпервыхкрупныхпроизведенийА. Иличевского – финалист первого сезона литературной премии «Большаякнига».В основе романа «Ай-Петри» – мотив путешествия, странничества.Правда, причина, по которой герой пускается в путь, иная, в отличие отаналогичной ситуации в «Матиссе», «Математике», «Анархистах».
В «АйПетри» герой движим потерей любви, горечью измены, желанием покончитьс жизнью. Тема путешествий – как географических, так и духовных, будучиодной из главных в прозе А. Иличевского, развиваясь от романа к роману,достигает (как в прямом, так и переносном смысле) горной вершины –неразрывности и взаимосвязи человека с природой.В романе «Ай-Петри» путь героя, ищущего Бога в странствии, схож спутем дервиша. «Страсть, которую мне довелось испытать в путешествиях,привила меня, как сокола охота» [Иличевский 2008: 89].
Для героя,находящегося в потрясенном и опустошенном состоянии, город тесен, и даже«Вселенная сжалась до размеров горошины» [Иличевский 2008: 93]. Выходим найден – бегство, странничество, поиск себя (и Бога) вовне. Онстановится, подобно герою «Матисса», почти бездомным, лишается поклажии денег; это приводит его к смирению и облегчению.Дервишество, глубоко раскрытое в романе как странничество в поискахБога, духовного просветления, соотносится и с другими религиознымитрадициями отшельничества.
Так, на своем пути герой встречает за Агепстоймонахов – пещерных молчальников, тем не менее весьма общительных: «…ясмутноприпоминал,чтокогда-тослышалотайныхмонастыряхстарообрядцев-скрытников, схороненных где-то между Обью и Енисеем,настолькотруднодоступных,чтоужесампутьпослушникабылвступительным испытанием на благодать и смирение. Внутри скитов пахло137чистотой, дымком, смолой и лугом, – и мысль о годе уединенной жизниздесь, в тайге, вдали от муки жизни ненадолго овладевала мной»[Иличевский 2008: 73].
Монахи угощали меня «перепелиной яишней» иочень «оживленно осведомлялись записочками об абхазской войне, особытиях в мире» [Иличевский 2008: 62]. В тайге герой-повествовательсталкивается с мощной и страшной для него духовной традициейстарообрядческого отшельничества.Однакосамгерой–самодеятельныйбогоискатель,ищущийбожественное в природном лике (подобно Соломину, герою «Анархистов»,Королеву, герою «Матисса»), надеющийся на Бога в самые страшныемоменты жизни: «Я затянул до отказа постромки спасжилета, успел к нимзакарабинить гермомешок с НЗ и документами – и бессмысленно уперсялбом в Бога» [Иличевский 2008: 81]. Чувствуя себя способным насамоубийство,всвоихстранствияхонинтуитивноприходиткнеобходимости жертвы: «Прежде чем запечь карпа на углях, подложив поднего сырые веточки барбариса, я сказал вслух, нащупав верное: – Эта рыба –я.
Вот моя замена. <…> Я начал оживать» [Иличевский 2008: 115].Главный герой романа вкушает, подобно дервишу, пищу, оставленнуюдля странников или птиц: «В Азербайджане, где я вырос, восточная традицияпредписывала особенно бережно относиться к хлебу. <…> Если ты видел,что хлеб лежит на земле, ты должен был его поднять и утвердить на чем-то –на ветке дерева, на коробке светофорного реле, на уступе цокольного этажа.<…> Никогда с таким блаженством я не вкушал хлеб. Как умел –поблагодарил»[Иличевский2008:108–109].Упоминаниевосточнойтрадиции здесь не случайно.
«Принятие хлеба, тела божества (зерна, урожая),– мистическая еда, призванная связать участника трапезы с силой божества.“Святой хлеб” – основа божественного дара» [ЭСиГ].Красноречиво сакральность хлеба представлена в прозе ТимураПулатова. В его трилогии «Страсти бухарского дома» показана картина, гдеодной из ценностей в мире героя, мальчика Душана, является священное138отношение к хлебу, привитое бабушкой.
Когда он уронил хлеб, бабушкапроизнесла слова, запомнившиеся ему на всю жизнь: «Поцелуй быстро хлеби попроси у него прощения, негодный!.. Хлеб нельзя ронять, просипрощения!» [Пулатов 1996: 39] – с этой поры в сознании Душана уронившийхлеб – великий грешник, который будет распят (см.: [Шафранская 2005:103]).Таким образом, хлеб (будучи символом – особенно в восточном изводе)– сакральный вид пищи. «Хлеб осмысляется как дар Божий и одновременнокак самостоятельное живое существо, или даже образ самого божества. Хлебсимволизирует отношения взаимного обмена между людьми и Богом, междуживыми и предками» [ЭСиГ].Инициация героя, родственного дервишу в своем странническом поискеБога, продолжается в русле пророческой традиции: девушка из таежных грезгероя (роман «Ай-Петри») меняется с ним языком: «И встал я, и пошел я воттак – повинуясь чужому, другому, но верному языку, следуя емубеспрекословно, становясь постепенно ему родным, говоря неизвестныеслова, но чуть спустя их узнавая, и новая жизнь – новый вкус, новый звук,новый смысл, новая страсть пронизала, воссияла вокруг новым радостныммиром…» [Иличевский 2008: 86].Пророчество определяется в традиции – и христианской, и исламской –как говорение языком Бога.
Так говорит Господь в Библии о посвящениипророка: «вложу слова Мои в уста Его» (Втор. 18:18); здесь можно такжеупомянуть опирающийся на образы Корана образ пророка у Пушкина:И он к устам моим приник,И вырвал грешный мой язык,И празднословный и лукавый,И жало мудрыя змеиВ уста замершие моиВложил десницею кровавой[Пушкин 1977: 304].Втрадицииисламасчитается,чтопророчествопотребности в аскетизме (в истории пророка Мухаммада).начинаетсяс139Герой сравнивает состояние, в которое приводит его несчастнаявлюбленность, с пророческим.
Это не просто сравнение, но некаяидентичность: «Сейчас я думаю, что, должно быть, примерно так же – с тойже потрясенностью – ощущал себя пророк после слов Бога» [Иличевский2008: 93]. Мысль о пророческой доле периодически приходит обездоленномугерою: «Я собираюсь в мысль: если Бог покидает человека, лишает его иСвоего гнева, и Своей любви, то тогда человек, если выживает, превращаетсяв Его орудие» [Иличевский 2008: 131].Весьма важным условием поиска божественного в странствии являетсядля рассказчика Иличевского, как и для дервишей-мистиков, – смирение:«…каждыйразменяспасалаблагоговейнаяпоследовательностьвкротости…» [Иличевский 2008: 40].
Подобно страннику-дервишу, онисполнен внутренней свободы; так, весьма красноречива деталь в описанииего заключения в персидской тюрьме-башне, где двери не запирались и из-зажары часто стояли нараспашку.Сам рассказчик в своем мистически нетрадиционном поиске Бога («Яискал бесхитростности сверхъестественной стороны мира, выраженнойТворцомсредствамиисторическойгеографии,геофизики,зоологии,этнографии…» [Иличевский 2008: 32]) уподобляет себя животному: отпиливлапы от чучела медведя, он сооружает «медвоступы», которые формальномогут помочь ему уйти от погони пограничников, но на самом делестановятся знаком юродского бродяжничества – по сути, дервишества.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
