Диссертация (1101101), страница 19
Текст из файла (страница 19)
ХоджаЗульфикар, альтер эго автора в поэтической прозе Т. Зульфикарова, и естьтакой поэт, ставший мудрецом.В то же время дервиш Ходжа Зульфикар не поучает и не становитсяучителем. Он выбирает путь поэтической притчи и никого своим знанием непринуждает: «Я свои многие язвы и пороки знаю и втуне борюсь с ними и непобеждаю – и что же мне учить иных человеков? И что я не вспахал малоесвое поле и не собрал сорняки утомительные его, а иду в чужое полу и тутучу?» [Зульфикаров 1989: 524–525].
Путь странника-мудреца не связываетсоциально, в отличие от пути учителя; он дает свободу и самому мудрецу, итому, кто по своей воле решит последовать за ним.СтранничестводервишаЗульфикараимеетвысокийсмысл.Спрошенный о том, что он любит больше всего на свете, дервиш отвечает:пейзаж (см. параграф 3.2), в котором проглядывает лицо Бога: «Я любил илюблю боле всех страстей глядеть, как ходят переливаются блаженно святомаются под майским ветром горные гонные кроткие безымянные травы навершине хребта Хазратшох а в травах рдяные маки маки осыпаютсялепестками атласными сыплются.
Оставь напоследок мне эти текучиебегучие травы Владыка» [Зульфикаров 1989: 556]. Цель странствий дервиша– самопознание: Ходжа Зульфикар странствует, чтобы «узнать, что издревлетаится томится находится во мне, в душе спящей колодезной бездонной99моей...» [Зульфикаров 1989: 521]. Таким образом, можно заключить, чтовысокой целью странствия мудреца является познание Бога через глубокоепознание самого себя, мистический поры, дающейся тому, кто отрекается отсоблазнов внешнего мира.Следующий образ странничества весьма показателен как для речидервиша, так и для стиля Зульфикарова: «…ты даешь всякому человекувязанку дорог на плечи его, как вязанку хвороста.
И горит хворост в очагемоем и горят дороги мои. И горит жизнь моя мимолетная вязанка сухихветок-дорог на плечах моих... И горит чадит костер на спине моей на плечахмоих…» [Зульфикаров 1989: 482]. Дорога-очаг и хворост-вязанка связанынераздельно, и в какой-то момент бесконечные странствия дервиша могутбыть представлены в виде сгорающего костра, подобного той неопалимойкупине, что явилась пророку Моисею.Творчество Тимура Зульфикарова является уникальным примеромвзаимодействия мусульманской и христианской картин мира, примеромвзаимовлияния поэтики суфизма и русской поэзии.
Образ дервиша уЗульфикарова являет собой и исторически определенную фигуру –исламского мистика, выполняющего зикр и живущего подаянием, и в то жевремя раскрывается в поликультурном слове как параллель к образуюродивого, прочитывается как поэт и как мудрец, изображается в юности истарости.С особым типом повествования, сочетающего прозу и поэзию, сказ ипеснь, связаны и такие особенности прозы Зульфикарова, как отказ оттрадиционныхзнаковпрепинанияиприемамплификации.Русскаяпунктуация носит традиционный характер и регулируется сводом правил.Отказ от традиционных схем пунктуации является, во-первых, попыткойприближения письменной речи к устной (параллель к этому явлению мынаходим в интернет-коммуникации) и, во-вторых, приемом для выстраиваниясобственного ритма речи, который подчиняется и регулируется не столькопунктуацией, сколько внутренней логикой авторского повествования.100Пример амплификации также связан с попыткой писателя обратить вписьменную форму речь устную, песню, заклинание; амплификация нетолько придает речи особый ритм, но раскрывает в повторяющихся словах исинтагмах новые смыслы.Отказ от традиционных знаков препинания и прием амплификациитакжемогутбытьсвязаныспопыткойписателяобратитьсякнепосредственному воспроизведению процессов душевной жизни героев,переживаниям, размышлениям, т.
е. к потоку сознания (см.: [КЛЭ 1968: 917–919]).В своей работе «О творчестве Тимура Зульфикарова» Казбек Султанов,сообщает, что опыт Тимура Зульфикарова «расширяет представления овозможностях и перспективах современной литературы, приглашает занововзглянуть на соотношение поэзии и прозы, на их взаимопроникновение ивзаимодополнительность на пути обновления литературного языка».
Позамечанию исследователя, писатель стремится освободить слово «из пленабеллетристических штампов, расширить автоматизм и узнаваемость письма»и уверенно «идет на слом жанровых канонических ограничений» [Султанов].ОбратимсякисследованиюЭ.Ф. Шафранской,гдепредставленсопоставительный анализ образа дервиша (из «Притчей и песен ХоджиЗульфикара-девоны» Т. Зульфикарова) и героя Ахуна из повести Т. Пулатова«Завсегдатай».В «Завсегдатае» дервиш не появляется, не упоминается, автор никого изсвоих героев не называет дервишем.
Однако исследователь ставит передсобой задачу «выявить типологические черты пулатовских героев, истоки(архетипы)образовкоторыхвосходят…кявлениюдервишества»[Шафранская 2005: 24]. В этой же парадигме, применительно к нашемуконтексту,мырассматриваемроманыА. Иличевского«Ай-Петри»,«Матисс», «Математик», «Анархисты», где образ дервиша тоже прямо непрописан (кроме «Матисса» и, опосредованно, «Ай-Петри»), однако он101присутствуетвметатекстетворчестваИличевского:валлюзиях,сопоставлениях, сравнениях, параллелях (см.
параграфы 3.2; 3.3).Э.Ф. Шафранская отмечает, что «непроизнесенное, неназванное уПулатова дервишество прочитывается в его текстах», а черты дервишества«угадываются, предчувствуются, выявляются опосредованно» [Шафранская2005: 24]. То же самое можно отметить и в произведениях А. Иличевского(см. параграфы 3.2; 3.3).Такой восточный персонаж, как дервиш, привлекает внимание многихписателей современной русской литературы (например, творчество АндреяВолоса, Вадима Муратханова и др.), и несущественно, присутствует лидервиш в своем прямом или аллюзивном виде; и в том и другом случаевесьма продуктивно исследование института дервишества, его резонансногохарактера, отраженного в русской литературе.ВоспользуемсяпортретомобразадервишаТ.
Зульфикаровавсопоставлении с Ахуном, героем Т. Пулатова [Шафранская 2005: 25–28], таккак эта сопоставительная модель станет контрапунктом дальнейших нашихизысканий.Таблица 1Дервиш у Тимура Зульфикарова«И поныне бродит Ходжа Зульфикар подорогам Азии, где и осенняя хладная пыльсладка,какбелыйбескосточныйходженский изюм.Ибо для дервиша мудреца нет смерти.Дервиши не умирают, хотя хотят»[Зульфикаров 2002: 167].«И еще дервиш сказал:– В старости я стану таким сухим и легким,что ветер неслышно возьмет снимет унесетменя с весеннего мятного тавильдаринскогосквозного холма.И люди скажут: Он не умер. Его ветер унес.Он не ушел в землю а ушел с ветромкочевым над землей…» [Зульфикаров 2002:255–256].«Дервиш Ходжа Зульфикар и сын егоКасымджон-Стебельбрелитонулитомились колебались блуждали в теплыхАхун у Тимура ПулатоваКонтрабандисты сожгли закрытого вфургоне Ахуна, бежать, по их утверждению,оннемог,однаколабораторныеисследования не показали наличие останковчеловека в пепле.
Эта мифологема(убийства и воскресения) – одна изпопулярных в мировой культуре, онаявляется убедительным аргументом нашейверсии, что Ахун – род мессии, спасителя,носителя особого божьего знания. (Вкоранической мифологии известен мотив«ми′радж», что значит вознесение на небоПророка на коне, этот мотив используетсясуфиями-дервишамикакметафоравознесения души.)Ахун – странник, его странствия лишеныпрагматизма, их цель – созерцание иразмышление.102родимыхколыбельныхматеринскихсумерках по золотым осенним шафрановыммедоточивым регарским холмам по козьимнеисчислимым тропам тропам тропам…<…>Касымджон-Стебель сказал: – Отец, чемотличается тиран от мудреца?Дервиш сказал:Тиран любит большие шумные дороги, покоторым можно гнать много народу,большое войско. <…>А мудрец любит одинокие отрешенныедальние козьи тропы, где он может лишьодин созреть, один уйти, один умереть…»[Зульфикаров 2002: 170].«Ходжа Зульфикар, святой дервиш, зачемты так много странствуешь по миру?Сказал: – Чтобы узнать, что издревлетаится томится находится во мне, в душеспящей колодезной бездонной моей…»[Зульфикаров 2002: 224].«Дервиш сел на землю и залюбовалсяжемчужными перстами доярки что гибколасково вплетались в лазоревые сосцыкоровы и вытягивали извлекали тянулимлечныелунныеструимолокаблагодатного.
<…> – Жена, лазоревыесосцы коровы – это четки в твоих перстах.<…> Но что четки мудреца и его глаголыне кормящие? <…> Доярка блаженнысвяты твои четки сосцы кормилицыкоровы! И дервиш выпил из пиалы косыпарного молока сладчайшего дымноговитающего!» [Зульфикаров 2002: 171–172].«Дервиш в зеленом дряхлом нищемзабытом бухарском чапане и белойпокосившейся слезной дряхлой рухлойчалме сходит с Тянь-Шаньских гор и идетко мне по брегу Иссык-Куля ступая босымижелтыми абрикосовыми ногами в заросляхэфедры облепихи барбариса терескена.Он вестник…» [Зульфикаров 2002: 175].Ахун, попадая на несколько дней сконтрабандистами в Чашму, затерявшийся впустыне городок, питался лишь кислыммолоком и медом, которыми торговалаженщина (с ней у Ахуна случился роман).Зачем писателю упоминать содержаниетрапезы героя? Вероятно, в этом есть некийсмысл: К. Леви-Строс пишет, что молоко имед – это пища богов, не затронутая огнем,это пища, согласно мифам, которой будетизобиловать земля обетованная [Леви-Строс2000: 15].
Этими «гастрономическими»деталямиписательподчеркивает«избранность», «особость» своего героя.К Ахуну обращаются перекупщики: «…весь порядок базара, каждый его нервдержится вашими руками…» [Пулатов1995: 373]; Ахун о себе: называют «меняучителем,значит,япо-прежнемуединственный, это моя привилегия…»[Пулатов 1995: 374], «И только со мной, счеловеком в общем-то своенравным инезависимым,он[Бобошо,главарьконтрабандистов.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
