Диссертация (1101101), страница 18
Текст из файла (страница 18)
И смерть-пастухпасет любовь-стадо свое. Как снежный стелющийся барс-ирбис-козопаспасет высокогорных обреченных коз-нахчиров своих. <…> На Востоке былиЛейли и Меджнун, на Западе были Ромео и Джульетта. Но исход был один –смерть. Барс съедал коз» [Зульфикаров 1989: 456–457]. Обреченностьстрастной любви, тем не менее, только подчеркивает неиссякаемую прелестьлюбви; и обилие образов и эпитетов любви в прозе Зульфикарова –доказательство тому.Кроме того, любовь имеет и социальную подоплеку; сильная любовьрождается под пятой тирании: «Когда давят виноград – он рождает святоехмельное вольное вино – волю, утеху тела и души. Когда давят пригнетаютнарод – он рождает любовь – великую волю тела и души и вечных хмельныхвозлюбленных мира сего и мира иного... Ибо любовь – это вино трезвых...»[Зульфикаров 1989: 461].Зульфикаров является прямым преемником любовной образностисуфийской поэзии, его герой-дервиш – явно поэт-суфий: «Твой голос – талаялепетливая родниковая сребристая вода.
Твоя душа – талая приречнаяначальная трава, а в ней уже тюльпаны талые стоят и их коровы талые едят.Твое тело – талая снежная солнечная февральская поляна на несметнойдозвездной донебесной горе блаженной Хан-Хабриза-Буса а на ней ужецветут плывут первые миндальные кусты дерева а их телята талые едят»[Зульфикаров 1989: 462].Дервишество,являясьспособомостранениямногихпривычныхмусульманских законов, далеко не всегда чуждается плотской любви, и обэтом свидетельствуют слова одной из героинь прозы Зульфикарова: «Иль незнаешь младых ярых дервишей, которые кормились лишь своим бродячим94блудным бешеным сомом, щедро наделяя ублажая орошая им лона одинокихсолончаковых дев, вдов и жен?» [Зульфикаров 1989: 479–480]. Поэтикателесного пронизывает прозу Зульфикарова, в том числе становясьисточником многочисленных притчей и метафор в речи дервиша: «Блаженнысвятые соитья – святые землетрясенья земли!» [Зульфикаров 1989: 605].Но истинный путь дервиша – отказ от привязанностей, не толькоплотских, но и родственных: «Я забыл дом мой.
И дувал41 свой и каменьсвой. Я забыл семью мою. Я забыл родину мою. Я забыл Русь и Азью мою. Язабыл язык мой. Я забыл имя мое. Я только помню Бога моего... Я толькожемчужныйперламутровыйпергаментныйсаксаульныйбезымянныйбродячий куст у дороги» [Зульфикаров 1989: 477]. Старость дервиша, откоторого ушла жена и который отдал все бедным, счастлива: «Ай Аллах мой!Все ушло из моей жизни... Все ушли... Только Ты не уходи!» [Зульфикаров1989: 532]. Таким образом, дервиш предстает и в этом отношениидиалектическим образом: в юности способным на безумства, в старостиаскетом.Старость дервиша – достойная старость.
Секрет его здоровья исохранности – в том, что он не причинял зла и не лгал: «Я никогда необгонял не обходил ни одного человека путника на путях и тропах многихмоих, как бы медленно тихо незаметно ни шел человек путем своим. <…> Яне нарушал ступеней Аллаха! и путей человека! да! И бежал лжи ибо от лжикак от анаши гнутся рушатся плывут кости, глаза становятся как молокоразбавленное щедро арычной водой» [Зульфикаров 1989: 503]. Дервиш уЗульфикарова, как и образ аскета и монаха в различных религиях, являетсяморальным образцом. Вместе с тем, даже умирая, Ходжа Зульфикар неотвергает телесного: «Теперь тебе придется немного пострадать передсмертью...
Прости меня, тело мое... уж не мое... Но столько утех наслажденийблудных возбешений вожделений хотений плотских подарило ты мне,41Дувал – глинобитный забор или стена в Средней Азии, отделяющая внутренний дворместного жилища от улицы.95тленное тело мое!.. И что рядом с ними нищая краткая плата-кара-смертьмоя?.. Да, Аллах?..» [Зульфикаров 1989: 513].Дервиш – не отстраненный мудрец; он сознает, что покидает в жизни, и,отказываясь, скорбит о былом: «Мудрец покоится на дальной горе инедвижна вся река жизнь его. Да! Но одиноко тошно мудрецу на горе его...»[Зульфикаров 1989: 604]. И в раю – об этом знает дервиш – душа не тольконаслаждается, но и томится, поедая беспорочные райские яблоки: «Яперестал есть избыточное медовое рассыпчатое яблоко и тут увидел чтоплоть его чиста чиста нетронута <…> По червю земному скоротечномутленному яблоневому тосковала в раю вечная душа моя» [Зульфикаров 1989:619–620].
Тоска по родине вновь встречает противодействие в виде райскогоблаженства.Можнопредварительносделатьзаключение:дервишЗульфикарова – не ортодокс, он не категоричен, он видет различные сторонылюбого явления и сочетает различные взгляды на бытие.Глава «Последний дервиш» из «Притчей дервиша Ходжи ЗульфикараДевоны» объединяет русскую и мусульманскую традицию мистическогостранничества: «О Аллах! В последние времена явится последний дервишАзии! О Господь! В последние времена явится последний юродивый Руси!..Да!..» [Зульфикаров 1989: 474].
Это Ходжа Зульфикар, «последний дервишПоследних Времен».Он стал певцом и Руси, и Азии, потому что он, будучи архетипическимальтер эго автора, – сын двух народов: «И матерь моя была Анастасия изгорода Новгорода Новгорода, а отец Ходжа Касым из города Бухары. Ипотому в Азии я последний дервиш Бухары Ходжа Зульфикар, а на Русипоследний юродивый Тимофей – Измигул» [Зульфикаров 1989: 474].Таким образом, и Россия, и Азия становятся хронотопом странствийпоэта-дервиша.
В творчестве Т. Зульфикарова они представлены равноинтересно и разнообразно. Однако Ходжа Зульфикар рассказывает притчу осути азиата: «На дне души всякого азиата лежит Аллах, как камни иль песокна дне реки. Засохнет река-жизнь и выступит со дна Камень Аллаха... Да!.. И96всякий азиат носит сладкий бестелесный камень сей. И не тяготится и несклонится от божьей ноши сей, как иной. Воистину так! да!.. И не предастношу сию... И тут тайна Азии» [Зульфикаров 1989: 510–511].Автор объединяет способы мистического прозрения в России и Азии,алкоголь и наркотики, как пути ожидания пророка и Мессии: «И в кибиткахсолнечных сыпучих ждут странника пророка Пайгамбара Мухаммада иоттого курят анашу слезную.
И в избах дождливых зябко дрожко ждутстранника пророка Иисуса Христа – и оттого пьют матерно темно горькослепо» [Зульфикаров 1989: 474]. Несмотря на то, что старый дервишЗульфикар говорит о вреде вина для людей, в его речи встречаются инастоящие гимны пьянящему напитку, что перекликается с суфийскойпоэзией, а также является интертекстуальной отсылкой к стихотворениюН. Гумилева «Пьяный дервиш»: «А вино бежит искрится бродит пенитсяживет. Вино живое И потому любит его живой человек и тянется к немудуша его живая Любит живой скоротечный человек вино живое певучеетекучее бродильное хмельное Бежит от смерти живой человек к винуживучему бегучему» [Зульфикаров 1989: 615].
Опьянение как «канал»мистического проникновения к тайнам бытия перекликается и с поэтикойсуфийской лирики, и с растиражированным в повседневности стереотипомрусского характера.Дервиш Ходжа Зульфикар является не только певцом любви и ее силы;он также приверженец исламской морали, предписывающей женщинезакрывать лицо: «Женщина, лицо твое тайна за паранджой иль платком. Ижена являющая обнажающая средь человеков лицо свое, как бешеный мужобнажающий являющий на базаре-торжище многолюдном сокровенный зеббсвой!» [Зульфикаров 1989: 511].Для дервиша Зульфикара значима фигура и жертва Христа: «…почемуиз миллионов войн бунтов смут казней из мириадов человеческих смертейдве смерти всегда стоят перед глазами человека: смерть Иисуса Христа накресте и грядущая неотвратимо собственная кончина? Две смерти из97мириадов! Или это одна и та же смерть?» [Зульфикаров 1989: 537].
Дервишявляется фигурой, объединяющей мудрость учений всего мира, в том числе ииндуизма с его понятием Колеса Сансары и цепи перерождений: «О несметнобеспредельно Колесо Сансары Колесо Превращений!» [Зульфикаров 1989:595].Так, дервиш Ходжа Зульфикар образно говорит о четырех источникахмировойкультуры:«Утрожизнипроводисогненнымхмельныммусульманином, день жизни – с хитроумным переимчивым иудеем, вечержизни томительный с блаженным послушливым христианином, нощь жизнис необъятным вселенским бессмертным зазвездным буддистом. <…> Норазве может быть у одного человека четыре отца?..» [Зульфикаров 1989: 527].Этот афористичный текст вмещает аналитические заключения о сутикультур, но вместе с тем и диалектически подвергает сомнению возможностьдуховного сыновства у всех этих культур.Дервиш говорит о единстве Бога: «Как смерть для всех одна – так Богдля всех один!» [Зульфикаров 1989: 616]. Ходжа Зульфикар говорит оединстве учений всего мира: «Все великие мысли и ученья – лишь малыескоротечные сиротские стоянки на пути к бездонному необъятномуАллаху…» [Зульфикаров 1989: 522].
Вероятно, именно это заключениеможносчитатьитогомвразмышленияхавтораовозможностимультикультурного подхода к жизни, странничеству, мистическому опыту.ДервишХоджаЗульфикаротчаститяготитсягрузомсвоейиндивидуальности, своей судьбы, с которой легко расстаются буддисты:«Тут я забыл бы свое прежнее имя Ходжа Зульфикар и назвался бы Хоркашбобо “собиратель праха” <…> Тут я забыл бы как древнекитайские мудрецывсе слова человеков а только свистел бы как утренние солнечные глазастыептицы и мычал как вечерние напоенные тучные коровы. Тут я какбуддийский затворник монах забыл бы все прошлые дни дни дни мои мои ужне мои уж не мои уж не мои уж ничьи...» [Зульфикаров 1989: 534].98ДервишХоджаЗульфикарвысказываетмысльовзаимосвязипоэтического и мудрости: «Пророк Пайгамбар Мухаммад не любил поэтовибо враги Аллаха говорили что он лишь поэт, а не пророк.
И божественныесуры Его – лишь поэмы лишь сонные блудные мечтанья виденья поэта а нехладные вечные Глаголы Бога. Но! Дервиш сказал: – Аллах делает поэта ильмертвецом иль мудрецом. Дервиш сказал: – Поэт живет мало дней а мудрецзнает долготу дней, велики четки дней его. Ибо поэзия приходит в молодостиа мудрость в старости. И потому если поэт не станет мудрецом – он умрет»[Зульфикаров 1989: 508–509]. Более того: «Мудрец – это остывший поэт.Пророк – это разгневанный мудрец…» [Зульфикаров 1989: 530].
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
