Текст диссертации (1100469), страница 34
Текст из файла (страница 34)
«Биографиявсегда тяготеет к знаменитостям, гламуру, скандалу, – поясняет Ричард Холмс. –Обыкновенныелюди,верныесупруги,преданныепартнеры,умныеиздравомыслящие друзья зачастую фигурируют только в сносках… Фрейдопределил «культ героев» как следствие вытеснения жанром биографии желанияобесценить величие, обнаружить «глиняные ноги» или «скелеты в шкафу»». 201.Обращение к биографии знаменитости обычно предполагает богатый сюжетныйматериал – жизнь, насыщенную яркими событиями, возможность набросатьпортреты других знаменитостей.
Но жизнь Джона Кутзее всего этого лишена; икак в художественной реальности отобразить годы рутинной, внешне ничем неприметнойжизни,заполненнойдуховнойработой?Непосредственноепредставление о ней дают фрагменты записных книжек, а в самих интервью образДжона отодвинут как бы на периферию, вырисовывается нечетко. Всевозлюбленные Джона признаются, что не видели в нем выдающегося человека,были равнодушны к его книгам; каждая благодарна ему за отдельные моменты,но ни одной из них не пришло в голову влюбиться в него по-настоящему. Те, ктознал Джона лично, подчеркивают в нем какой-то изъян человечности, и уж темболее отсутствие гламурности, которая так облегчает работу биографа201―Biography has always been drawn towards the famous, the glamorous, the notorious.
The ‗minor‘character, the faithful spouse, the loyal companion, the intelligent sensible friend, are so often reducedto footnotes…. Freud defined this as the problem of ‗hero-worship‘ inherent to the genre, with itsconcomitant but suppressed desire to devalue greatness, to find the feet of clay and the rattlingskeleton in the cupboard‖. Holmes Richard. Op.
cit. P. 18.145знаменитости. Цитируемым словам м-ра Винсента, думается, можно доверять какв большой степени соответствующим авторскому замыслу: ―There was an image ofhim in the public realm as a cold and supercilious intellectual, […] Now, I don‘t believethat image does him justice. The conversations I have had with people who knew himwell reveal a very different person – not necessarily a warmer person, but someonemore uncertain of himself, more confused, more human, if I can use that word‖ (S,235).Для Дж.М. Кутзее основным инструментом гуманизации образа Джона Кутзеестановится форма интервью, диалога. Эта установка предопределяет выборинтервьюируемыхгероев,порядоквопросоввинтервью,организациюполученного материала.
Имитация документальности, сама беспощадностьсвидетелей к Джону, то, как естественно каждое интервью раскрывает в первуюочередьфигуруинтервьюируемого,анеобъектабиографии,привкуссенсационного интереса в вопросах интервьюера – все это рождает в читателеощущение, что даже для самых близких людей Джон оставался закрытым,неудобным, недооцененным человеком.
Да, у него масса недостатков, но как быни пытались воздерживаться от оценочных суждений о нем даже стольпросвещенные персонажи, как Джулия, Мартин или Софи, в их словахприсутствует то самое, в чем они – прямо или имплицитно – упрекают Джона:нежелание или неспособность дать ему столько же, сколько он дает им,нежеланиепоступитьсясвоимипринципамиимечтамирадидругого,невозможность достичь взаимоприемлемого компромисса. Те же его свойстваможно назвать иначе: чувство нравственной справедливости, принципиальность,верность себе – все зависит от точки зрения. И, уподобляя таким образом Джонаостальным героям «Летней поры», автор «очеловечивает» его, что неизбежнопроецируется и на «общественный образ» самого Дж.М.
Кутзее.Принципиально важен еще один момент во взаимоотношениях автора иавтобиографического субъекта. Исходное допущение «Летней поры» – смертьДжона Кутзее после получения Нобелевской премии. С одной стороны, этот знакобщественного признания делает героя достойным объектом для биографии,146пусть предлагаемая биография полемически к жанровому канону берет краткий,отнюдь не самый яркий, отрезок его жизни и представляет этот отрезок в формемонтажа сырых заготовок к будущей книге м-ра Винсента. Такая имитациядокументальности создает впечатление не только «подлинности» биографии, но иее скороспелости, как будто у биографа не хватило времени обработатьматериалы, довести их до привычного вида.
Это на самом глубоком уровнесоздает впечатление, что автор пренебрегает Джоном Кутзее, постоянноотодвигает его в сторону; женщины Джона иногда прямо говорят, что они –главные героини своих историй, протагонисты, а Джон в них – второстепенныйперсонаж. Процитируем Джулию: ―… while from my point of view the story of Johnmay have been just one episode among many in the long narrative of my marriage,nevertheless, by dint of a quick flip, a quick manipulation of perspective, followed bysome clever editing, you can transform it into a story about John and one of the womenwho passed through his life.
Not so. Not so. I warn you most earnestly: if you go awayfrom here and start fiddling with the text, the whole thing will turn to ash in your hands.I really was the main character. John really was a minor character‖ (S, 44).Но источник внутренней энергетики текста лежит не только в противоречиимежду традиционной сосредоточенностью автобиографии на автобиографическомсубъекте и тем пониженным, почти периферийным местом, которое емупринадлежитвповествовании.Описываемоепротиворечиеявляетсячастью/следствием противоречия более высокого уровня.О смерти Джона Кутзее читатель узнает из ремарок м-ра Винсента и речиперсонажей.
Текст не маскируется под «записки покойника», как, например,«Театральныйроман»(неоконченныйроман,1936-1937,публ.1965)М.А.Булгакова. Однако смерть, ставя точку в биографическом развитии,неизбежно переводит разговор о смысле и ценности жизни биографическогосубъекта в новое временное измерение, в измерение вечности. Самим этимдопущением Дж.М.
Кутзее предлагает взгляд на Джона Кутзее (а значит, и насамого себя в той мере, в которой Джон является автобиографическим героем) сточки зрения вечности. Автор как бы исходит из факта своей широкой147посмертнойславы,своегообретенногочерезлитературноетворчествобессмертия, и тогда каждое умаление места Джона Кутзее в жизни его близкихприобретает значение упрека людям, не разглядевшим его подлинное «я»; а вчитателе эта ускользающая неуловимость героя пробуждает все возрастающийинтерес к Кутзее – и к персонажу, и к стоящему за ним автору.Таким образом, изначально главный герой находится в позиции, дляавтобиографического героя невозможной, обрекающей текст на то, чтобы принятьформу биографии.
И автор извлекает максимальный эффект из парадоксаавтобиографическогоромана,которыйсоздаетсяпослесмертиавтобиографического субъекта: «биографические» части с их установкой набеспристрастноеисследованиепоражаютхирургическойхолодностьюсамоанализа Дж.М. Кутзее, тогда как автобиографические записные книжки и,главное, сама исходная ситуация романа утверждают его «право на биографию»,его писательскую и человеческую значительность.Портрет человека и художникаИтак, перед нами интервью пяти героев, каждый из которых предлагает своюисторию, должную, по замыслу биографа, приоткрыть завесу над истиннымобразом Джона Кутзее. В этом калейдоскопическом коллаже чужих историй ивырисовывается «портрет художника».
В «Летней поре» Дж.М. Кутзеевозвращается к основным темам первых двух книг трилогии, переосмысливая ипереоценивая их. В сущности, субстанциональность третьей книги становитсявозможной именно в свете существования «Детства» и «Юности». В текстеприсутствуютнеоднократныеупоминанияопервыхдвухкнигахавтобиографической трилогии, а также прямые отсылки к «Детству», например,когда Софи комментирует проблему африканерской идентичности героя: ―He hadbeen rebuffed by the Afrikaners too often, rebuffed and humiliated – you have only toread his book of childhood memories to see that‖ (S, 238).148Писательская деятельность представляет для героя первоочередное значение вэтот период жизни, логично продолжающий предыдущую стадию поисковтворческого потенциала в «Юности».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
