Текст диссертации (1100469), страница 13
Текст из файла (страница 13)
с англ. М. Богословская-Боброва //Иностранная литература. 1976. № 10-12.125Набоков В. Собр. соч. американского периода в 5 т. Том 5. Прозрачные вещи. Смотри наарлекинов! Память, говори. СПб., 1999.51дефамилиризации автобиографии. Становится возможным создание впечатлениясиюминутнойблизости,автобиографическогонепосредственногосубъектаприпроникновениямаксимальнойвсознаниедистанцированностииэмоциональной бесстрастности автора.Используя прием авторского всеведения, Дж.М.
Кутзее получает возможностьтоньше анализировать и строже судить своего протагониста, сохраняя при этомвсю интенсивность детских переживаний, всю непосредственность жизненногоопыта.ДеркКлопперавтобиографическийсправедливосубъект,которыйотмечает:одновременно«Намипредставленприсутствуетиотсутствует, чья внутренняя жизнь, сознание изображены живо и убедительно, нокоторый, будучи воображаемым и нереальным конструктом, «я-как-другой»,разобщенным и вытесненным, находится где-то в другом месте»126. Размышляя онеслучайности выбора романной формы повествования в «Детстве» и «Юности»,Маргарет Лента приходит к следующему заключению: «Выбор третьего лица«Детства» и «Юности» тщательно продуман: этот прием свидетельствует, что иавтор и читатель воспринимают протагониста скорее как биографического,нежели автобиографического, субъекта»127. В связи с этим для жанровогоопределения трилогии Маргарет Лента активно использует, вслед за ШилойКоллингвуд-Уиттик, термин ―autrebiography‖128 (повествование о себе как о«другом», автобиография как биография «другого»), упомянутый самимписателем в интервью с Д.
Аттвеллом. Эта жанровая синтетичность «Детства»(черты романа и автобиографии), этот полный арсенал повествовательныхприемов романа в рамках трилогии становятся отправной точкой дляэкспериментированиясоспособамивоплощенияавтобиографизмавпоследующих ее частях.126―We are given an autobiographical subject who both is and is not present, who is portrayed vividlyand convincingly as interiority, as consciousness, but is located elsewhere, as an imaginary and animaginative construct, the self as other, divided and displaced‖.
Klopper Dirk. Op. cit. P. 25.127―The third person of Boyhood and Youth is … carefully chosen: the device means that both authorand reader relate to him as to a biographical – rather than autobiographical – subject‖. Lenta Margaret.Autrebiography: J.M. Coetzee‘s Boyhood and Youth// English in Africa 30. May 2003. № 1. P. 158.128Doubling the Point.
Op. cit. P. 394.52Однако в самом содержании «Детства», в его психологической правде,содержится огромный пласт социально-исторической действительности, котораяне только формирует Джона Кутзее, но и прямо определяет проблематикубудущих романов Дж.М. Кутзее. Если с Джоном как персонажем «Детства»писатель устанавливает дистанцию как с «другим», то в изображенииобстоятельствдетствагерояотражаетсяпроблематикавсегороманноготворчества Кутзее, в том числе того, что создавалось после публикации«Детства».
Как говорил Гете в предисловии к «Поэзии и правде», «… времяувлекает за собой каждого, хочет он того или нет, определяя и образуя его, такчто человек, родись он на десять лет раньше или позже, будет совершенно иным втом, что касается его собственного развития и его воздействия на внешниймир».129 Поэтому рассмотрим, как раскрываются формирующие человека детскиеобстоятельства (семьи, малой социальной группы, государства и культуры) в«Детстве», поскольку они, даже не всегда верифицируемые в отсутствие научнойбиографии Кутзее, заставляют читателя с полным доверием отнестись к этомутексту как к автобиографии, как к свидетельству взросления человека вконкретных, неповторимых исторических условиях.Мы будем далее анализировать социально-историческую и политическуюпроблематику «Детства» не просто как ту сторону произведения, что укореняетего в исторической действительности и тем самым способствует восприятию егокак автобиографии, но и с точки зрения того, как дисгармоничный, исполненныйпротиворечий мир детства Джона Кутзее влияет на формирование будущегописателя.129Гете.
История моей жизни. Поэзия и правда. // Гете И.В. Собр. Соч. в 10 т. Т.3. М.:Художественная литература, 1976. С. 11.53Традиционное автобиографическое содержание в «Детстве».Изображение антиномий/конфликтов как среды для становлениятворческой ментальностиВ центре повествования опыт взросления маленького Джона Кутзее в Капскойпровинции в Вустере (город в 8 милях от Кейптауна) и Кейптауне в конце 1940-х– начале 50-х гг.
Повествование о детских и подростковых переживанияхмальчика-интроверта ведется со всем блеском психологического мастерстваКутзее, представляя собой единый поток негативных по преимуществу эмоций. Винтервью с Аттвеллом Дж.М. Кутзее отзывается о своем детстве в болеерадужных тонах: «У меня тоже было детство, которое в каком-то смысле кажетсямне все более и более чарующим и удивительным по мере того, как я старею.Возможно, в конце концов все приходят к такому восприятию детского «я», кизумлению перед тем, что некогда мог существовать столь невинный мир, а мысами были в центре этой невинности. Ребенок – прародитель человека: мы недолжны слишком строго судить наше детское «я», мы должны проявитьготовность простить его за тот путь, на который он нас наставил и которыйпривел нас к тому, что мы есть.
Тем не менее, мы не можем просто упиватьсяприятным изумлением перед нашим прошлым. Мы должны понять то, чторебенку понять не под силу. Мы должны взглянуть на прошлое достаточножестоким взглядом, чтобы увидеть, что же сделало возможным радость иневинность. Прощение и непреклонность – вот что я имею в виду, если подобнаясмесь вообще достижима. Сначала непреклонность, затем прощение»130. Ктрадиционным гуманистическим «понять» и «простить» Кутзее, как видим,130―I too had a childhood that – in parts – seems even more entrancing and miraculous as I grow older.Perhaps that is how most of us come to see our childhood selves: with a gathering sense of wonder thatthere could once have been such an innocent world, and that we ourselves could have been at the heartof that innocence.
It‘s a good thing that we should grow fond of the selves we once were – I wouldn‘twant to denounce that for a moment. The child is father to the man: we should not be too strict withour child selves, we should have the grace to forgive them for setting us on the paths that led us tobecome the people we are. Nevertheless, we can‘t just wallow in comfortable wonderment at our past.We must see what the child, still befuddled from his travels, still trailing his clouds of glory, could notsee. We … must look at the past with a cruel enough eye to see what it was that made the joy andinnocence possible. Forgivingness but also unflinchingness: that is the mixture I have in mind, if it isattainable. First the unflinchingness, then the forgivingness‖.
Ibid. P. 122.54добавляет образованный им от прилагательного ―unflinching‖ (непреклонный,пристальный) неологизм ―unflinchingness‖, и ставит его на первое место;рассуждает о «некоторой жестокости» авторского взгляда. Не отводить взора,заставить себя разглядеть свое прошлое «я», каким бы неприемлемым оно сегодняни казалось, и простить его – вот этическая позиция автора по отношению кпротагонисту трилогии.«Детство» с безжалостной прямотой и иронией описывает внутренниесомненияистраданияпронизывающихдетстворебенка,мальчикаглубокуюсреднегодвойственностькласса,остропереживаний,осознающегоприсутствие постоянно действующих внешних сил, которые прямо или косвенновлияют на его развитие и формирование.
На протяжении всей книги Дж.М. Кутзеенеоднократно обращает внимание читателя на то чувство социальной изоляции иотчуждения, которое мальчик испытывает не только в силу того, что не чувствуетсвоей принадлежности южноафриканской земле, но и из-за внутреннего раскола врезультате лингвистической и культурной двойственности. Роберт Кьюсекзамечает: ««Детство» полностью пропитано той мыслью, что главный герой,маленький Джон, отчужден от своей страны, семьи и друзей. Это книга опритворстве и лжи в той же мере, в какой и о страстном стремлении куникальности и обособленности в мире»131.Джон собирает марки и солдатиков, увлекается крикетом, смотрит ЭрролаФлинна по субботам.
Однако за внешней «нормальностью» и рутинностью жизнискрываются отчуждение, глубокое отвращение и ужас. Детство Джона Кутзеепредставлено в произведении как проверка его стойкости и выносливости:―Nothing he experiences in Worcester, at home or at school, leads him to think thatchildhood is anything but a time of gritting the teeth and enduring‖ (B, 14). ―PerhapsWorcester is a purgatory one must pass through.
Perhaps Worcester is where people aresent to be tested‖ – размышляет герой (B, 34). А ведь детство, согласно традиции,131―Boyhood is entirely pervaded by the idea of a major character, little John, being estranged from hiscountry, family and friends. This is a book about pretences and lies just as it is about the desire forsingularity and unrelatedness in the world‖. Kusek R. Author in Time: J.M.
Coetzee and the Labyrinthof Life-writing// James Joyce and After : Writer and Time / Ed. by Katarzyna Bazarnik and Bo enaKucała. Newcastle, 2010. P. 167.55есть только подготовка к испытаниям. Жизнь главного героя начинается с этого,безвсякойподготовки.Окружающаядействительностьвоспринимаетсявпечатлительным детским сознанием как нечто неестественное, позорное,испорченное, наполняя его чувством стыда, страха и ненависти.
Обратимся ксоциально-политическомуикультурномуконтексту,необходимомудляпонимания особенностей формирования автобиографического субъекта.Культурно-исторический фон «Детства». Детство Джона Кутзее приходитсяна период, когда в Южной Африке была введена система «апартеида» (apartheidафрикаанс — «рознь, раздельность»), то есть раздельное проживание белогоменьшинства и черного большинства и лишение последнего гражданских прав.Националисты, находившиеся у власти во времена детства Кутзее, – потомкиголландских эмигрантов, буры (boer голл.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
