Жанры испанской прозы XVIII века (на материале произведений Д. Де Торреса Вильярроэля, Х.-Ф. Де Исла, Х. Кадальсо) (1100427), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Она значительно отличаласьот романтической интерпретации сервантесовского героя как трагическойфигуры. Едва ли не в большем количестве, чем издания самой книги,появлялись продолжения, подражания и переделки романа Сервантеса. В этихпамфлетах, облеченных в форму небольшого по объему нарратива, образ ДонКихота используется для осмеяния астрологов, скверных поэтов, схоластов,графоманов и других нелепых персонажей. В них, как правило, нет никакойсвязи с фабулой романа, хотя повествование зачастую выстроено по егообразцу: персонаж под воздействием своего увлечения начинает совершатьсумасбродные поступки и попадает в комические ситуации.Главным в произведении Сервантеса считалось высмеивание лишенныхвсякого смысла рыцарских романов, а сам Дон Кихот считался персонажемнелепым и также достойным осмеяния за то, что вздумал подражать героямподобных книг.
Все прочие черты романа либо считались второстепенными,либо вовсе ускользали от внимания читателей. Приписанная Сервантесуназидательная установка позволяла современникам де Исла ставить егопроизведение в один ряд с «Энеидой», «Телемахом» и комедиями Мольера, атакже с крайне несхожими с Сервантесом по мировоззрению и творческомуметоду Ф. Кеведо и Б. Грасианом. Испанцам XVIII века писателипредшествующихстолетийпредставлялисьединомышленниками,объединенными своим стремлением высмеять людские заблуждения и пороки.Произведение де Исла роднит с романом Сервантеса особая рольиронического повествователя, осознающего нереальность рассказываемойистории, ведущего игру с читателем и собственным текстом. Она бросается вглаза при чтении намеренно ничего не проясняющих названий глав, например,«завершение пятой главы, которая уж больно длинна» (кн.
I, гл. VI), «глава, вкоторой говорится о том, что там написано» (кн. I, гл. X), «глава весьма17неплохая и достойная прочтения» (кн. V, гл. IX). Повествователь все времябудто бы забывает о герое, увлекаясь поучительной беседой с читателем;словно спохватившись, он возвращается к повествованию, не забывая ошутливом комментарии. Так, остановив развитие фабулы на моменте, когдабрат Герундий стоит в молитвенной позе, и пустившись в многостраничноерассуждение, повествователь возвращается к своему герою, извиняясь, чтооставил его в столь неудобном положении.
В многочисленных авторскихотступлениях де Исла не перестает с едкой иронией высмеивать напыщенныйстиль церковных риторов, превращая самые продолжительные поучения вшутливый разговор с читателем. В постоянных играх с текстом, читателем иперсонажем видна вера де Исла в безграничную силу слова, стирающего гранимежду действительностью и вымыслом.Наиболее ярко ирония проявляется в заключительном эпизоде романа,когда некий английский ученый выясняет, что в тексте действительно идет речьо каком-то проповеднике, но остальные детали никакого отношения кдействительности не имеют.
Автор описывает свое крайнее изумление, ачитателя подобное «открытие» заставляет совсем по-другому относиться кпоучениям магистра Пруденсио (как оказалось, совершенно напрасным), ккритике церковного красноречия, да и ко всему, что описано в книге. ПодобноСервантесу, де Исла предлагает читателю самому решать, в какой степенинаписанному можно верить. В значительной мере обессмысливая дидактикуавторской иронией, де Исла придает пространному и зачастую весьматяжеловесному повествованию живость и интерес.Но если влияние Сервантеса на «Брата Герундия» вполне очевидно ианализировалось (пусть и недостаточно глубоко) в критической литературе, тосопоставления книги падре Исла с «Похождениями Телемаха, сына Улиссова»никем не производились, если не считать общих фраз о «дидактическомхарактере», роднящем оба произведения.
Между тем есть все основанияпредполагать, что де Исла был хорошо знаком с творчеством Фенелона. В18Испании XVIII столетия «Телемах» был одним из самых известных и читаемыхобразцов французской литературы, а увлечение Фенелоном совпало слитературной канонизацией Сервантеса. В предисловии к «Брату Герундию»Исла называет в ряду образцовых «эпопей» и «Телемаха», и «Дон Кихота».Параллельно с ним и независимо от него к следованию одновременноФенелону и Сервантесу призывал Г. Филдинг в предисловии к «ДжозефуЭндрюсу», а его роман оказывается в тех же отношениях с «Телемахом», что и«Брат Герундий», являясь смеховым переосмыслением нравоучительногопутешествия.
В педагогический сюжет и у де Исла, и у Филдинга вноситсяэлемент двойственности: добрый наставник (магистр Пруденсио, пасторАдамс) не достигает своей цели, а нравственный смысл путешествия отступаетна второй план или вовсе утрачивается.Среди параллелей «Брата Герундия» с английским романом XVIII века вдиссертации выделяется тема «Исла и Стерн», внутри которой особое вниманиеуделено рецепции Исла в Англии последней трети XVIII века. Отсутствиепрямых литературных связей не мешало английским читателям и критикампроводить сравнения между «Братом Герундием» и «Тристрамом Шенди».
Этообстоятельство во многом объясняется тем, что неизвестный английскийпереводчик «Герундия» (перевод вышел в 1772 году) испытал влияние Стерна исознательно или невольно имитировал стиль «Тристрама Шенди», особенно втом, что касается передачи языковой игры и речи персонажей. Тем не менеесходство между двумя произведениями казалось настолько очевидным, что современем сложилось заблуждение, будто бы Стерн подражал де Исла, а непереводчик «Брата Герундия» подражал автору «Тристрама Шенди».ПроизведенияИслаиСтернаобъединяетобразироническогоповествователя, в обоих случаях вдохновленный «Дон Кихотом».
Оба автораиспользуют пародийные образцы «готового слова» (документы, риторическиеруководства, проповеди и пр.), демонстрирующие его исчерпанность ибессодержательность. Кроме того, значительное место в обоих произведениях19занимает педагогическая тематика, осмеяние традиционных для каждойкультуры методов воспитания.В диссертации делается вывод, «Брат Герундий» заключает в себе целыйрядпарадоксов.Обнаруживаятипологическисходныечертыкаксдидактической прозой в духе «Телемаха», так и с романами Филдинга и Стерна,он в контексте национальной литературы он оказывается в контексте«кихотических» сатирических памфлетов, из которых он резко выделяется какмастерством писателя, так и объемом.
Дидактическая интенция де Иславступает в противоречие с глубоко им усвоенным опытом Сервантеса.Подражание структуре сервантесовского романа неизбежнопроизведениеэлементыамбигитивности,незавершенности,привносит воткрытости.Сочинение де Исла, которое следует признать самой удачной в XVIII векепопыткой продолжать линию Сервантеса, может быть интерпретировано и какиспанский инвариант созданного Г.
Филдингом и Т. Смоллеттом английского«комического романа», и как выдающийся образец «кихотического» памфлета.В третьей главе «“Марокканские письма”: эпистолярный диалог»анализируется основное произведение Х. Кадальсо, одного из наиболеепримечательных испанских авторов XVIII века. Кадальсо выделяется средисовременных ему испанских писателей опытом длительного пребывания заграницей (путешествие по Европе, два года жизни в Париже и Лондоне),знанием иностранных языков, знакомством с европейскими литературами инахождением на военной службе (погиб при осаде Гибралтара в 1782 г.).Главным произведением Кадальсо признаются «Марокканские письма»,впервые опубликованные через 11 лет после смерти автора.
Композиционнопроизведение делится на 90 писем, принадлежащих троим корреспондентам:молодому марокканцу Газелю Бен-Али, прибывшему в Испанию с посольствомсвоей страны и решившему остаться для изучения европейских нравов; егоотцу и наставнику, мудрецу Бен-Белею; и испанцу Нуньо Нуньесу, ученому,философу-моралисту. Большая часть писем (около двух третей) написана от20лица Газеля и адресована Бен-Белею; при этом автор использует все возможныесочетания отправителей и адресатов. Письмо одного корреспондента изредкавключает в себя текст письма другого; так, в письме XXXIII (Газель – БенБелею) приводится текст послания Нуньо Газелю.
Содержание большинстваписем – описания испанских нравов, наблюдаемых и оцениваемых Газелем,которыйпересказываетБен-Белеюсвоивпечатления.Отвлеченныефилософские рассуждения без всякой видимой системы перемежаютсябытовыми зарисовками; авторы писем переходят от учительной интонации кизложению событий, приводят описания и диалоги, «дают высказаться»собеседникам, не участвующим в переписке. В письмах обсуждаются самыеразные вопросы, касающиеся не только испанской истории и действительности,но и вечных, вневременных проблем человеческого существования. Особойпоследовательности или структурированности в письмах нет, их тематикаможет стремительно меняться (так, в XXVI письме обсуждаются особенностииспанских провинций, а в XXVII – бесполезность посмертной славы).
Впоследнем письме Газель внезапно объявляет о возращении на родину – егоотъезд вызван необходимостью участвовать в семейных делах и переменами вполитике марокканского двора.Традиционная для исследователей испанской прозы полемика вокругромана коснулась и этого произведения. Наиболее видным сторонникоминтерпретации «Марокканских писем» как эпистолярного романа является Р.Себолд. Романное начало «Марокканских писем» в его интерпретации –закономерное следствие литературного новаторства Кадальсо, опередившегосвое время.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
