Диссертация (1098064), страница 91
Текст из файла (страница 91)
121]). Мысль о том,что былое не уходит бесследно, приводит героиню в состояние предощущения452своего будущего. Она слышит пророчество, в котором ее «жилищем» назван ужене дом, а целый мир:Так много нищих. Будь же нищей –Открой бесслезные глаза.Да озарит мое жилищеИх неживая бирюза! [Ахматова А. 1998; с. 121].В стихотворении «Моей сестре» (1914) нашел отражение биографическийфакт. Сохранилась запись Ахматовой: «Летом 1914 г. я была у мамы в Дарнице, всосновом лесу, раскаленная жара. Там, кроме меня, жила и сестра Ия Андреевна.Она ходила в другой лес, к Подвижнику, и он, увидев ее, назвал Христовойневестой» [Цит.
по: Ахматова А. 1998; с. 783]. «Голос» прозорливого старика впоэтическом изложении события обращен к лирическому «я» Ахматовой,напряженно ожидающему «знака» дивной судьбы:«Позабудь о родительском доме,Уподобься небесному крину.Будешь, хворая, спать на соломеИ блаженную примешь кончину» [Ахматова А. 1998; с. 187].С зимы 1912 года в ахматовской поэзии появляется мотив томления позапредельному, бесконечному, недостижимому («И снова голосом серебрянымолень / В зверинце говорит о северном сиянье»; «И я всюду слышу звуки /Песенки степной» [Ахматова А. 1998; с. 109, 119]). Внешняя сторона жизнисовременной поэтессы только усугубляет внутреннее состояние лирического «я»(«Навсегда забиты окошки: / Что там, изморозь или гроза? / На глаза осторожнойкошки / Похожи твои глаза // О, как сердце мое тоскует!» [Ахматова А.
1998; с.113]). Героиня оказывается в плену «слепого» течения настоящего момента.Образ бесконечно длящегося, каменеющего времени («Он длится без конца –янтарный, тяжкий день!» [Ахматова А. 1998; с. 109]) эмоционально разряжается вдуше женщины, вглядывающейся в далекий, едва различимый бег саней. На«чудную картину» русской зимы героиня отзывается внезапным побуждением кжизни, чувством неосознанного родства с однообразной северной далью и ее453культурой.
Перемещение в пространстве, наблюдаемое со стороны, открывает длялирического «я» сферу субъективного переживания движения времени.И я поверила, что есть прохладный снегИ синяя купель для тех, кто нищ и болен,И санок маленьких такой неверный бегПод звоны древние далеких колоколен [Ахматова А. 1998; с. 109].Мироощущение лирического «я», близкое народному, возникает отбессознательного притяжения к открытым пространствам «скудной» севернойземли («Ты знаешь, я томлюсь в неволе…», 1913). В предсмертный час героинявспоминает тверские просторы и простую жизнь крестьянок, не лишеннуюздоровой, естественной «тоски» от скудости и однообразия («Журавль у ветхогоколодца, / Над ним, как кипень, облака, / В полях скрипучие воротца, / И запаххлеба, и тоска» [Ахматова А. 1998; с.
143]). На фоне трудовой жизни сельчанок,обозначенной в тексте несколькими деталями (колодец, поле, запах хлеба,крестьянскийзагар),состояниелирического«я»углубляетсямотивомсовестливой «боли», идущей от понимания вымороченности и глубокойсубъективности собственной «неволи» и томления («И осуждающие взоры /Спокойных загорелых баб» [Ахматова А. 1998; с. 143]).Для Ахматовой 1913 года не случайным является и обращение к роману«Евгений Онегин» («Последнее письмо», 1913). Татьяну постигает участьпушкинского героя – она томится теперь не одним только желанием любить ибыть любимой. Ахматовское письмо – это «профессиональное» творчествогероини, мечтающей о шумных царскосельских днях, «о долгих спорах, о стихах /И о пленительных губах» [Ахматова А.
1998; с. 129].Перемещаясь по эпохам, «вселяясь» в образы женщин разных стран,ожидающих высокой любви и интимной близости с мужчиной, лирическое «я»переживает острое чувство неудовлетворенности. Из деревенской усадьбы икареты парижской светской дамы звучит один и тот же вопрос, женщина пытаетсяразгадать одну и ту же загадку:Какою страшною винойЯ заслужила эту скуку? [Ахматова А. 1998; с. 129].454Перо задело за верх экипажа.Я поглядела в глаза его.Томилось сердце, не зная дажеПричины горя своего [Ахматова А.
1998; с. 122].К. Чуковский утверждал, что ахматовский мир «прелестный, поэтический,но маленький», что «чуть ли не величайшее событие, запечатленное в ее«Четках», такое:Он снова тронул мои колениПочти не дрогнувшей рукой.Легкое прикосновение руки – для настороженной, замкнутой женщиныприобретает незабываемый смысл» [Чуковский К.И. 1988; с. 185].
Думается,критик не расслышал горькой иронии в строках «Прогулки» (1913).В знаменитом стихотворении «Вечером» (1913) смех «верного друга»является отголоском насмешки над человеком самой природы. Женщина обрелажизненный опыт, подсказывающий ей в момент любовного свидания, когдаоткрывается возможность близости с мужчиной, что она выступает в ролисвежего и изысканного блюда. Героиня понимает, что желание мужчины будеттолько острее от усилия, которое он направит на то, чтобы ее укротить. Недаромлирическое «я» в стихотворении поставлено в один ряд с устрицами, кошками,птицами и амазонками. Драматизм ситуации, однако, обусловлен не столькосостоянием обманутого ожидания женщины, сколько пониманием того, чтомужчина имеет над ней природную власть, данную ему небесами.Так гладят кошек или птиц,Так на наездниц смотрят стройных…Лишь смех в глазах его спокойныхПод легким золотом ресниц [Ахматова А. 1998; с.
120].Важную смысловую и структурообразующую функцию выполняет мотивскрипичной музыки. Звуки пронизывают сознание героини и поэтическую тканьстихотворения. «Невыразимое горе», динамика внешних и внутренних ощущенийлирического «я» передана с помощью чередования звуков <з> и <с>,находящихся в оппозиции по признаку «звонкости-глухости». Музыкальное455сопровождение выступает в роли античного хора, сострадающего героине.Богоборческому порыву трагического героя (как правило, мужчины) Ахматовапредпочитает изображение скрытой женской скорби.А скорбных скрипок голосаПоют за стелющимся дымом:«Благослови же небеса –Ты первый раз одна с любимым» [Ахматова А. 1998; с.
120].Переживание ахматовской героини также изменяется в связи с развившимсяощущением профессиональной уверенности и страхами по поводу наступившегопериода славы, от которой «безнадежно дряхлеют сердца» [Ахматова А. 1998; с.117]. Лирическому «я» покорилось воображение, рука поэта достаточно окрепла(«Покорно мне воображенье…», 1913; «Твой белый дом и тихий сад оставлю»,1913; «Не будем пить из одного стакана…», 1913).
Сознание, однако, не можетпроститься с надеждой на земную любовь и простое женское счастье: кровь«скучает» и воля ослабла. Ситуация возможной смерти героини все же выдаетэмоциональные и ценностные приоритеты женщины – сожаление о ненаписанныхстихах и радость духовного единения с мужчиной:И если я умру, то кто жеМои стихи напишет Вам,Кто стать звенящими поможетЕще не сказанным словам? [Ахматова А. 1998; с.
126].Тебя, тебя в моих стихах прославлю,Как женщина прославить не могла [Ахматова А. 1998; с. 152].Лишь голос твой поет в моих стихах,В твоих стихах мое дыханье веет.О, есть костер, которого не смеетКоснуться ни забвение, ни страх… [Ахматова А. 1998; с. 141].В стихотворениях звучат мотивы нравственной вины героини, поведавшеймиру о любовных отношениях со своим избранником («А я товаром редкостнымторгую – / Твою любовь и нежность продаю»; «Простишь ли мне эти ноябрьскиедни?» [Ахматова А.
1998; с. 152, 138]), и греховности поэтического ремесла («Ата, что сейчас танцует, / Непременно будет в аду» [Ахматова А. 1998; с. 113]).456Поводом для написания стихотворения «Косноязычно славивший меня…» (1913)послужило присутствие Ахматовой на публичном разборе ее творчества [См. обэтом: Ахматова А.
1998; с. 752]. Слова докладчика, не различающегопереживаний автора и героини, вызвали у лирического «я» чувство «стыднойболи»: «Но в путаных словах вопрос зажжен, / Зачем не стала я звездойлюбовной, / И стыдной болью был преображен / Над нами лик жестокий ибескровный» [Ахматова А. 1998; с. 134]. Поклонницы ее поэзии тем болеесклонны были отождествлять лирическую героиню с личностью самого творца.Над возлюбленным женщины-поэта, оставившим ее ради другой, авториронизирует: «Но мудрые прими советы: / Дай ей читать мои стихи, / Дай ейхранить мои портреты – / Ведь так любезны женихи!» [Ахматова А.
1998; с. 197].При всем понимании нерасторжимости жизни и творчества поэта-лирикаАхматова настаивала на разграничении этих сфер.Ахматова впервые обращается к проблеме читателя, с приоритетамикоторого связана прижизненная слава поэта, мода на его лирику.
Толпепоклонников дается резкая критическая характеристика: «<…> А другим – этотолько пламя, / Чтоб остывшую душу греть. // Чтобы греть пресыщенное тело, /Им надобны слезы мои… / Для того ль я, Господи, пела, / Для того льпричастилась любви!» [Ахматова А. 1998; с. 195]. Вероятно, именно впредвоенные годы у Ахматовой возникает настоящий страх по отношению кситуации материального благополучия и успеха художника у публики, который,думается, стал существенным эмоциональным двигателем ее дальнейшихтворческих исканий и человеческих поступков.Дай мне выпить такой отравы,Чтобы сделалась я немой,И мою бесславную славуОсиянным забвением смой [Ахматова А.
1998; с. 195].Перемещение-поиск происходит в сфере интуиций лирического «я», поэтидет опасным путем, но его готовность к искуплению вины обещает наступлениерассвета следующего дня, какого-то нового этапа в жизни и творчестве.А потом так странно было457Вспомнить этот путь.Плыл туман, как фимиамыТысячи кадил [Ахматова А. 1998; с. 119].Ни тропинки, ни дорожки,Только проруби темны [Ахматова А. 1998; с.
132].Мне снится, что меня ведет палачПо голубым предутренним дорогам [Ахматова А. 1998; с. 134].Только б сон приснился пламенный,Как войду в нагорный храм,Пятиглавый, белый, каменный,По запомненным тропам [Ахматова А. 1998; с. 180].Своего рода прорывом из замкнутого круга интимных любовныхпереживаний для Ахматовой становится повышение восприимчивости к чужомустраданию, в котором, как в зеркале, героиня узнает собственную муку. Такженемаловажен мотив нравственной вины перед погибшим влюбленным. Ахматова«обнажает «раны своей совести» перед миром», на что, по ее словам, «в какой-тостепени, обречен каждый лирический поэт» [Ахматова А.А.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
