Диссертация (1098064), страница 90
Текст из файла (страница 90)
В. Виноградов справедливо заметил: «Ахматова играетостро-тонкими перебоями «тональностей», и эмоциональный пафос ее трагичен»[Виноградов В.В. 1976; с. 436]. Ахматова считала, что трагизм ее поэзии первым«угадал» В. Чудовский – автор статьи «По поводу стихов Анны Ахматовой»(1912). По словам критика, поэт изображает душу как бы после сильныхпотрясений [См.: Чудовский В. 1912].Ахматова расширяет сферу трагического переживания «я», включая в неемомент катарсического очищения, действенно воспринятый самим лирическимсубъектом. В отличие от сюжета классической трагедии, завершающегосятяжкими страданиями, ослеплением или гибелью главного героя, в ее поэзиигероиня утверждает ценность жизни, пытаясь «снова научиться жить» [АхматоваА. 1998; с.
445], переживая собственную смерть и возрождение.В контексте женской лирики, где осмысление волшебной силы любвиотодвинуло на задний план проблему простого, внешне бессобытийного теченияжизни, Ахматова является борцом за жизнь. В стихотворении «Я научиласьпросто, мудро жить…» (1912) героиня переживает момент качественно нового447соединения с миром, она обретает чуткое зрение и слух, воспевает простоту имудрость жизни, протекающей в кругу привычных и предсказуемых действий.Трагизм ситуации любовной разлуки преодолевается ритуальностью ежедневногодвижения. Сначала лирическое «я» покидает пределы дома, чтобы «смотреть нанебо и молиться Богу», а также «слагать» стихи о «тленной и прекрасной» жизни,затем героиня возвращается обратно в «малое пространство» своего внутреннебезграничного мира.
Размеренность стиха не сохранила никаких отголосков«громкого» страдания, однако на то, что у настоящего момента есть горькаядушевная «предыстория», указывает глагол совершенного вида «научилась», онже дает читателю понять, что позитивное состояние лирического «я» – эторезультат настойчивой работы над собой, многодневного душевного труда.Собственно, перемещение в пространстве в унисон самой жизни и стало длягероини самым верным целительным средством. От прошлого осталась только«ненужная тревога» и возможность возвращения героя. Пережитое страданиеизменило систему ценностей женщины: она остро слышит и видит окружающуюдействительность («шуршат в овраге лопухи», «никнет гроздь рябины желтокрасной», мурлыканье кота, огонь на «башенке озерной лесопильни», крик аиста).Голос жизни звучит так громко, что на его фоне теряется любовный «стук»:И если в дверь мою ты постучишь,Мне кажется, я даже не услышу [Ахматова А.
1998; с. 98].После поездки по Италии (апрель – май 1912 года) и рождения сына Льва (1октября) в поэзии Ахматовой лирическое «я» прекращает активное перемещение впространствеиобретаетстатическоеположение,уединяется,чтосвидетельствует об изменении душевного состояния поэта. Биографически мысклонны объяснять эти перемены мироощущения автора, во-первых, событиемвыхода первой поэтической книги в марте 1912 года и последовавшей за нейблагосклонной реакцией критики (Ахматова всегда пугалась таких «счастливых»моментов своей жизни, считала их губительными для духовного состоянияхудожника); во-вторых, отдалением от мужа, которое она почувствовала во времяих совместного итальянского путешествия [См.
об этом: Лукницкий П.Н. 1991; с.448243–244], и переменой жизни, связанной с рождением ребенка. В ахматовскойлирике возникает воспоминание о начале любовных отношений с Гумилевым, из«серого лебеденка» превратившегося теперь в «лебедя надменного» («В ремешкахпенал и книги были, / Возвращалась я домой из школы. / Эти липы, верно, незабыли / Нашей встречи, мальчик мой веселый» [Ахматова А. 1998; с. 104]), атакже отмечается факт рождения ребенка («Загорелись иглы венчика / Вкругбезоблачного лба.
/ Ах! Улыбчивого птенчика / Подарила мне судьба» [АхматоваА. 1998; с. 105]). Ощутив свою первую славу, Ахматова сразу же взяласьподводить итоги и начала искать пути для обновления лиризма. Героиня задаетсявопросами, которые, несомненно, связаны с мыслями самой Ахматовой одальнейшем поэтическом развитии:Дал Ты мне молодость трудную.Столько печали в пути.Как же мне душу скуднуюБогатой Тебе принести? [Ахматова А. 1998; с. 108].Коснется ли огонь небесныйМоих сомкнувшихся ресницИ немоты моей чудесной? [Ахматова А.
1998; с. 154].Стремясь передать предельный внутренний драматизм и напряженностьлирического «я», Ахматова вводит тему телесного недуга, предсмертного часа исмертигероини,влюбомслучаенаходящейсявсостояниивнешнейнеподвижности («Умирая, томлюсь о бессмертье», 1912; «Ты пришел меняутешить, милый…», 1913; «Плотно сомкнуты губы сухие…», 1913; «И жар повечерам, и утром вялость…», 1913; «Как страшно изменилось тело…», 1913; «НаКазанском или на Волковом…», 1914). Напротив, ее возлюбленный находится впути, именно с ним в стихотворениях связана сюжетная ситуация перемещения впространстве («Приходи на меня посмотреть», 1912; «Ты письмо мое, милый, некомкай…», 1912; «Ты пришел меня утешить, милый…», 1913; «Черная виласьдорога…», 1913; «Последнее письмо», 1913). В поле зрения лирического «я»попадает не просто дорога, но все возможные пути-дороги, на которых Он и Онауже никогда не сойдутся в одном духовном пространстве.
Всматривание вдаль449связано у Ахматовой с переживанием самоопределения, с попыткой обрестиэпическое зрение, совместить его с привычным вниманием к «каждой соринке»,«каждому слову глупца» [Ахматова А. 1998; с. 108]. Расширение горизонтаявляется своеобразным лирическим порывом поэта и предшествует вхождению втворчество исторической темы.Каждый вечер подносят к окнуМое кресло. Я вижу дороги [Ахматова А.
1998; с. 106].Из окна моего вижу красные трубы,А над трубами легкий клубящийся дым [Ахматова А. 1998; с. 125].В окно гляжу я, больше не грустя,На море, на песчаные откосы [Ахматова А. 1998; с. 127].Гляжу весь день из круглого окошка:Белеет потеплевшая ограда,И лебедою заросла дорожка,А мне б идти по ней – такая радость [Ахматова А. 1998; с. 151].Подводятся итоги и в стихотворении «Протертый коврик под иконой…»(1912). Фигура героини статична: она находится у окна, ее профиль «тонок» и«жесток».
Вышивая, женщина «брезгливо» прячет под платок «зацелованныепальцы» и томится в уютном, намоленном кругу вещей («Протертый коврик подиконой», «Пестро расписаны укладки / Рукой любовной кустаря»), запахов («Отроз струится запах сладкий») и звуков («Трещит лампадка, чуть горя») [АхматоваА. 1998; с.
107]. При этом точка зрения в произведении является подвижной –взгляд то оказывается внутри дома, то выносится за пределы темной комнаты.«Извне» интимное пространство героини напоминает тюрьму («И густо плющтемно-зеленый / Завил широкое окно»). В последней строфе физическистрадающее «я» и наблюдающее со стороны максимально сближаются,«спутываются», но не сливаются воедино: рвущаяся на простор душа никак неможет освободиться от привязанности к миру привычных, домашних вещей.<…> Ты зацелованные пальцыБрезгливо прячешь под платок.А сердцу стало страшно биться,Такая в нем теперь тоска… [Ахматова А. 1998; с.
107].450Примечательно, что в стихотворении «Сколько просьб у любимой всегда!»(1913), обращенном к Гумилеву, Ахматова открыто ставит проблему «славной»биографии поэта, в которой было бы «пробелом» не упомянуть о его любовныхпереживаниях, влияющих на содержание творчества («Слишком сладко земноепитье, / Слишком плотны любовные сети» [Ахматова А. 1998; с.
114]). Судьбалирика и его поэзия нераздельны. Лирическое «я» изображается в качествежертвы художника, отдающей себя на суд потомкам.И я стану – Христос помоги! –На покров этот, светлый и ломкий,А ты письма мои береги,Чтобы нас рассудили потомки,Чтоб отчетливей и яснейТы был виден им, мудрый и смелый,В биографии славной твоейРазве можно оставить пробелы? [Ахматова А. 1998; с. 114].Произведение проникнуто иронией, выходящей за рамки горького упрека«разлюбленной» женщины, адресованного ее прославленному избраннику. Всвете ремесла самого автора мотив непостоянства поэта и возможногосамоубийства его музы приобретает трагический оттенок самопризнанияАхматовой.
Женщина-поэт «переворачивает» ситуацию, из бытовой драмы онасоздает произведение искусства. И только время сможет рассудить, кто палач, акто жертва. Лирическое переживание, «подсвеченное» фактами биографииавтора, обретает «второй план», что в дальнейшем станет одной из главныхпримет ахматовского лиризма.Пусть когда-нибудь имя моеПрочитают в учебнике дети,И, печальную повесть узнав,Пусть они улыбнутся лукаво…Мне любви и покоя не дав,Подари меня горькою славой [Ахматова А.
1998; с. 114].В произведениях второй половины 1912-го и 1913 годов лирическое «я» какбудто не находит в пространстве ярких впечатлений, достойных наполнить душу451поэта, и томится в ожидании смерти («Так вот она – последняя усталость, / Таквот оно – преддверье царства славы» [Ахматова А.
1998; с. 151]). Прежнее зрениенаивной«приморскойдевчонки»изпрошлогозамещаетсявзглядомповзрослевшей, узнавшей жизнь героини («Вместо мудрости – опытность,пресное, / Неутоляющее питье» [Ахматова А. 1998; с. 145]), которая понимаетвнутренний смысл скудости, помогающей человеку ценить малое, почувствоватьжизненный исток северного русского жизнелюбия, подвижничества, патриотизма.Цветаокружающихпредметовмаксимальноприглушаются,вещиобесцвечиваются.Вижу выцветший флаг над таможнейИ над городом желтую муть [Ахматова А.
1998; с. 117].Потускнел на небе синий лак… [Ахматова А. 1998; с. 112].Как я рада, что нынче водаПод бесцветным ледком замирает [Ахматова А. 1998; с. 114].В этом сером, будничном платье,На стоптанных каблуках… [Ахматова А. 1998; с. 111].Постепенно Ахматова начинает работать со временем. Для героини,ощутившей собственный жизненный опыт и почувствовавшей невозможностьосвобождения от пережитого, становится характерной тоска по прошлому («И ялюблю припоминать…»; «Ничего не скажу, ничего не открою. / Буду молчасмотреть, наклонившись, в окно. / Как-то раз и меня повели к аналою, / С кем – незнаю. Но помню – давно…»; «А юность была – как молитва воскресная… / Мнели забыть ее?» [Ахматова А.
1998; с. 129, 125, 145]). Ценность личного события,оставшегося позади, влияет на переживание окружающего пространства,заставляет почувствовать в нем новое измерение, временное. Память впроизведениях Ахматовой «осязательна»: ее угасание, например, представлено вобразе стены, на которой видны «отсветы небесных гаснущих огней» [АхматоваА. 1998; с. 124]), прошлое звучит в словах прохожего – человека Божьего («Еще япомню, как виденье, / Степной пожар в ночной тиши… / Но страшно мнеопустошенье / Твоей замученной души» [Ахматова А. 1998; с.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
