Диссертация (1098064), страница 88

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 88)

1998; с. 171].Лирическое «я» повествует о событии последнего свидания как о рандеву,изменившем судьбу героини, заставившем ее сознательно принять вызов своеговозлюбленного.Переживаниегородского«предсознания».Страх поединка,изпространствапланастановитсяактомлюбовного переходящего впротивостояние поэтов, воплощен в образе Невы, готовой в любой момент выйтииз своих берегов:В последний раз мы встретились тогдаНа набережной, где всегда встречались.Была в Неве высокая вода,И наводненья в городе боялись [Ахматова А. 1998; с. 171].Любовный апокалипсис сопровождается мотивом чудесного обновлениягорода и лирического «я».

Интериоризация пространства в стихотворениипроисходит по вертикали, в каждой из трех строф осваивается новая «высота»(«высокая вода» в реке – высокие здания Петербурга – небо над городом),последняя из которых свидетельствует о духовном подъеме героини и ееготовности к надличностному видению событий, синтезирующему эпический437взгляд на происходящее в действительности с религиозным осмыслениемситуации и лирикой творчества.Затем что воздух был совсем не наш,А как подарок Божий – так чудесен.И в этот час была мне отданаПоследняя из всех безумных песен [Ахматова А. 1998; с.

171].Образ Петербурга в стихотворениях Ахматовой первой половины 1914 годастановится предвестником Апокалипсиса и местом, подсказывающим героиненовый путь, еще не осознанный, но уже настраивающий ее на высокую жертву(«А я, закрыв лицо мое, / Как перед вечною разлукой, / Лежала и ждала ее, / Ещене названную мукой» [Ахматова А. 1998; с. 179]).

Крылатые фигуры чугунныхангелов, установленных на арке «на Галерной», напоминают лирическому «я» онаступающем Судном дне («Черных ангелов крылья остры, / Скоро будетпоследний суд. / И малиновые костры, / Словно розы, в снегу цветут» [АхматоваА. 1998; с. 173]).

Воды Невы обладают волшебными свойствами «живой имертвой воды», они приносят забвение и открывают дорогу к морю («Труднымкашлем, вечерним жаром / Наградит по заслугам, убьет. / На Неве под млеющимпаром / Начинается ледоход»; «Я пришла к поэту в гости <…> Дымный полдень,воскресенье / В доме сером и высоком / У морских ворот Невы» [Ахматова А.1998; с.

181, 167]). Возвращение к прежнему сюжету любовного томленияпредставляется Ахматовой невозможным. Самоирония автора скрывается заформой сновидения с чудесным спасением возлюбленных «на палубе белойяхты» в стихотворении «Побег» (1914) («Скажи, ты знаешь наверно: / Я не сплю?Так бывает во сне…» / Только весла плескались мерно / По тяжелой невскойволне» [Ахматова А. 1998; с. 185]).«Невская»мифологема,такимобразом,становитсяключевойдляАхматовой. С образом вскрывшейся после зимы реки связан один из двойниковлирического «я» – зеркальное отражение израненной любовью героини, котороеона называет «петербургской весной» («Не в лесу мы, довольно аукать…», 1914).У тебя заботы другие,У тебя другая жена…438И глядит мне в глаза сухиеПетербургская весна [Ахматова А. 1998; с.

181].Построенный на воде Петербург оказался местом, приспособленным длясамонаблюдения. В дальнейшем поэт заострит трагическую сторону образагорода для обозначения исторического времени и трагедии народа, но никогдаАхматова не откажется от обновляющего, очищающего смысла течения невскихвод, они всегда будут «заряжены» лирической эмоциональностью автора. Взаключительных строках «Реквиема» (1935–1940), например, Ахматова дополняети углубляет образ реки аллюзией на библейское описание исхода Всемирногопотопа («И голубь тюремный пусть гулит вдали, / И тихо идут по Неве корабли»[Ахматова А. 1998; с. 472]), но сохраняет при этом «тихую» интимнуюинтонацию.Переживания, навеянные петербургским пространством, подытоживаются ирелигиозно осмысливаются в трех стихотворениях «киевского» цикла («Древнийгород словно вымер…», «И в Киевском храме Премудрости Бога…», «СправаДнепр, а слева клены…»).

Киев Ахматова посетила летом 1914 года, когдагостила у матери в Дарнице. Героиня обретает любовь к «равному» себе мужчине,клянется ему в верности, слышит его «тревогу» в колокольном звоне соборасвятой Софии («И в голосе грозном софийского звона / Мне слышится голостревоги твоей» [Ахматова А. 1998; с. 190]). Ахматова посвятила стихотворение«И в Киевском храме Премудрости Бога…» Н.В. Недоброво (автограф П.Н.Лукницкого [Ахматова А. 1998; с. 785]), однако в произведении важен «двойной»смысл, и лирическое признание, сделанное поэтом в цикле, касается не стольколюбовной темы, сколько проблемы вновь обретенного и осознанного духовногопути поэта.

Недаром в стихотворениях названы имена князей Владимира,введшего христианство на Руси, и Ярослава Мудрого, основавшего Русскуюправославную церковь и похороненного в Софийском соборе. Ахматова пишет овнутреннем созвучии интимного переживания лирического «я» состояниюрелигиозного самоотречения и веры в оправданность «дивной» судьбыподвижника. Вероятно, именно поэтому, по свидетельству П.Н. Лукницкого,439Ахматова позже стерла проставленное посвящение Недоброво [См.

об этом:Лукницкий П.Н. 1997; с. 40].Киев, как и Петербург, город призрачный, но теплый. Пространство в немвыстраивается по вертикали – все устремлено в небо, к Богу («Над рекой своейВладимир / Поднял черный крест»; «Справа Днепр, а слева клены, / Высь небестепла» [Ахматова А. 1998; с. 189, 191]). «Звезды» крестов и небесный цветкуполов стирают границу между земным и небесным пределами («Липы шумныеи вязы / По садам темны, / Звезд иглистые алмазы к Богу взнесены»; «Не спешалетали пчелки / По большим цветам, / И дивились богомолки / Синим куполам»[Ахматова А. 1998; с.

189, 191]), а икона становится проводником в ирреальное,сновидческое пространство женских предчувствий и веры. Лирическое «я»занимает «переходное» положение в пространстве. С одной стороны, Киевпровозглашаетсяконечнымпунктомземногопутигероини,недвижимосмотрящей на кресты и «синие купола» церквей со стороны или находящейсяперед иконой внутри храма Премудрости Бога. С другой – в городе духовноевосхождение«я»тольконачинается:оноизображенопосредствомметонимических деталей «голоса звонкого» и «слов простых», возносящихся впространстве.Путь мой жертвенный и славныйЗдесь окончу я.И со мной лишь ты, мне равный,Да любовь моя [Ахматова А. 1998; с. 189].Я сюда пришла.Без котомки, без ребенка,Даже без клюки,Был со мной лишь голос звонкийЛасковой тоски [Ахматова А.

1998; с. 191].Как голуби, вьются слова простыеИ ныне у солнечных глав [Ахматова А. 1998; с. 190].***Формалиризмасамонаблюдениявпространствеявляетсясамойплодотворной в поэзии Ахматовой до середины 1910-х годов. С образом дома440связаны темы любви, творчества и памяти; описания пригорода и деревнивыражают идею обновляющей силы природы и искусства; в Царском Селелирическоепосредством«я» находитоправданиепереживанияличному инепрерывностиколлективному бытиюкультурнойтрадиции;город(Петербург и Киев) позволяет героине занять надличностную точку зрения налюбовное переживание и заявить о высоком предназначении женщины-поэта.

Вцелом, самонаблюдение в пространстве у Ахматовой соотносимо с процессомтворчества, сосредоточенном на «считывании» смыслов предметного мира и«наполнении» ими лирического «я».§ 3. Лирическое перемещениеПеремещение по дороге в самых ранних произведениях Ахматовой связанос темой любви. Когда в стихотворении звучит сказочный мотив пути «через моряи реки» [Ахматова А. 1998; с. 23], поиск возлюбленного является проявлениемсердечного томления и подспудной тревоги от недостижимости не тольколюбовного,ноитворческогоидеала.Героиненечуждоощущениесудьбоносности встречи с женихом, которому она «обещана была в каком-тодавнем веке» [Ахматова А.

1998; с. 23]. С другой стороны, душа оставленнойвозлюбленным женщины как идеально пустая форма для любого новогосодержания, перемещаясь по миру, обретает у Ахматовой полноту жизненныхвпечатлений, реализуемых в творчестве («Песня последней встречи», 1911).Кроме стихотворений, в которых движение по дороге осуществляетсялирическим «я» буквально, в ранней лирике поэта мы находим скрытую илиразвернутую метафору перемещения, связанного с идеей жизненного пути какпостепенного движения к смерти. В стихотворении «Весенним солнцем это утропьяно…» (1910) описана яркая, цветущая весна и героиня, ослепленная солнцем илюбовью.

Мысль о смерти не возникает в ее сознании как переживание,основанное на понимании конца, но ощущение тленности жизни исходит отсоприкосновения с вещами. Смерть просвечивает через физический мир, так чтово второй строфе рифма самой эмоциональной строки «О, сердце любит441сладостно и слепо!» отзывается в слове «склеп» («слепо» – «склепа»).Недолговечность длящегося момента угадывается в деталях: утро характеризуетсяопределением «пьяно», небо сравнивается с хрупким «синим фаянсом», а тетрадьсо стихами, «написанными бабушке моей», напоминает об умершем человеке.Лирическое, внутреннее перемещение героини, находящейся на террасе, подороге похоже на движение во времени, когда можно двигаться, не покидаяопределенного положения в пространстве.

Таким образом возникает вторая точказрения на весну как на иллюзорный покров, наброшенный на тленный мир (ср.белые, бескровные тумбы покрыты «изумрудным дерном»). В отличие отпроизведений Анненского, в которых трагическое понимание связи между веснойи смертью отливается в болевые образы («Черная весна (Тает)», 1906; «Ледянаятюрьма»; «Вербная неделя», 1907), Ахматова работает на границе человеческойиллюзии и прозрения. Лирическое перемещение героини происходит внаправлении к смерти (тумба, насыпь клумбы, крик черной вороны – и склеп).Весенний пейзаж переживается как кладбищенский (в первой строфе упомянутжанр элегии – видимо, поэзия и навеяла это особое экзистенциальноенастроение), а любовь, наоборот, расширяет свое значение и перерастает вчувство физического влечения человека к жизни:Дорогу вижу до ворот, и тумбыБелеют четко в изумрудном дерне.О, сердце любит сладостно и слепо!И радуют пестреющие клумбы,И резкий крик вороны в небе черной,И в глубине аллеи арка склепа [Ахматова А.

Характеристики

Список файлов диссертации