Диссертация (1098064), страница 76
Текст из файла (страница 76)
Жирмунский «выход из лирически погруженной в себяличности поэта-индивидуалиста в разнообразный и богатый чувственнымивпечатлениями внешний мир» связал с проявлением в творчестве акмеистов«нового чувства жизни», однако их изобразительный лиризм он соотнес состремлением к «формальному совершенству», назвал избегающим «слишкоминдивидуальных признаний и слишком тяжелого самоуглубления» [ЖирмунскийВ.М. 1977; с. 131, 132, 129]. Напротив, по словам Н.В. Недоброво, «напряжениепереживаний и выражений Ахматовой дает иной раз такой жар и такой свет, чтоот них внутренний мир человека скипается с внешним миром» [Недоброво Н.В.1989; с.
244]. Размышляя о своеобразии современной художественной эпохи,акмеист О. Мандельштам писал, что она «возвращает нам самого человека,человека в движении, человека в пространстве и времени, – ритмического,выразительного человека» [Мандельштам О.Э. 1993; с. 210].Лиризм в творчестве Ахматовой основан на «вчувствовании» во внешнеесобытие как процессе, предваряющем понимание сути явления и формированиеего ценностного контекста. Лирическое «я» пробивается из-под маски чужогопереживания, вычленяется из пространства и складывается из состояний вовремени.
Сознание, таким образом, освобождается от содержания внутреннего376«я», ощущающего себя центром бытия, и заданных форм мыслительныхантиномий, влияющих на структуру художественного образа в символистскойпоэзии.Приэтомизсовокупностистихотворенийможносоставитьпсихологический портрет ахматовской героини, и тогда становится заметно, чтово внутреннем мире «я» существуют незыблемые установки, которые только«подновляются» и подтверждаются в каждой конкретной лирической ситуации. Впредставлении поэта Единое существует не только в человеческой личности, но ивне ее. Вещный мир в ранней лирике наделяется способностью нести в себе знаки,иносказания будущего, а в более поздние годы Ахматова уже определенновысказывалась о том, что событие отбрасывает тень задолго до своегоосуществления, у него есть «предыстория».
Редукция рационального уровнявосприятия мира вещей и явлений сближает поэтическое сознание Ахматовой,реализованное в творчестве, с религиозным, обнаруживает в мировосприятиилирического«я»поддающегосясубъектом.присутствиерассудочномуДлянадличностногопостижению,поэта-акмеиста,нобезусловно,абсолюта(«сверх-я»),чувственнохарактернанепереживаемогопсихологическаядостоверность, подробность интимной ситуации, однако, по словам С.Н.Бройтмана, ахматовская «конкретность отнюдь не классическая» [Бройтман С.Н.1995; с. 27].Мир природы и вещей интериоризуется героиней опосредованно, как бы попринципуотражениявзеркале,обозначающему,соднойстороны,нераздельность, а с другой – неслиянность «я» и «сверх-я». В.М. Жирмунскийвысказал точное замечание о раздельности переживаний, «сопровождаемойотчетливым, строгим и точным самонаблюдением» у Ахматовой [ЖирмунскийВ.М.
2001; с. 382]. Начав с «удвоения» имени при выборе псевдонима (Горенко –Ахматова), который, по словам поэта, актуализировал момент родовой памяти о«бабушке-татарке», автор расширяет интимный мир своего лирического «я» засчет его соединения с «масками» и двойниками, изображения внутрипространства и времени. Для Ахматовой характерно умножение зеркальныхотражений, складывающихся на лирическом полотне в автопортрет («Не377пастушка, не королевна / И уже не монашенка я» [Ахматова А.
1998; с. 111]).Таким образом, во-первых, автор дистанцируется от героини, «маскируется»,переживание жизни отделяется от состояния творчества, но в то же время сферыжизни и сознания «встречаются» внутри произведения. Во-вторых, Ахматовауглубляет и расширяет точку зрения лирического «я», освобожденного отабсолюта внутреннего знания самого себя и получившего возможность познаватьсебя внешнего: сознательное сочетается с бессознательным, свое с «чужим»,индивидуальное с коллективным, телесное с духовным.«Есть мир Ахматовой, очень личный и очень женский», – писал В.Жирмунский о стихотворениях «Вечера» (1912) и «Четок» (1914) [ЖирмунскийВ.М.
2001; с. 400]. Однако в лиризм чувства как типичную форму переживанияименно женской поэзии, обладающей действенным драматическим потенциаломи тяготеющей к «фотографическому» отражению эмоциональной жизни,Ахматова не вписывалась именно тенденцией отстранения от прямого выражениявнутреннего мира «я». С другой стороны, Вяч.
Иванов писал о метафизическойсущности женской природы, основанной на «своеобразной цельности характера,проистекающей из какой-то стихийной нормативности подсознательного бытия»[Иванов Вяч. 1909; с. 382–383], и, с этой точки зрения, мир Ахматовой былдействительно очень женским.
Внешнее, первичное переживание задает такуюпсихологическую полноту и эмоциональное разнообразие поэзии Ахматовой, чтоосновная тема ее стихотворений, несчастная любовь, начинает восприниматься некак художественная цель автора, а как средство самопознания лирического «я».Н.В. Недоброво справедливо заметил: «Она <несчастная любовь. – Ю.Ш.> –творческий прием проникновения в человека и изображения неутолимой к немужажды.
Такой прием может быть обязателен для поэтесс, женщин-поэтов: такиесильные в жизни, такие чуткие ко всем любовным очарованиям женщины, когданачинают писать, знают только одну любовь, мучительную, болезненнопрозорливую и безнадежную» [Недоброво Н.В. 1989; с. 248–249].С первых произведений сверхличностный аспект лиризма был связан спредставлением автора о том, что такое поэзия и какова ее роль в жизни творца.378Для Ахматовой это больше, чем одна из главных тем творчества, – миссия поэтакак пророка своего народа стала основой ее мироощущения («Я – голос ваш, жарвашего дыханья, / Я – отраженье вашего лица. / Напрасных крыл напраснытрепетанья, – / Ведь все равно я с вами до конца» [Ахматова А.
1998; с. 390]).Оставаясь в рамках «вечного» переживания любви, Ахматова определяет для себяи своей героини главную установку: законы жизни поэта продиктованы ему самойпоэзией, которая предлагает одинаковые условия существования, права иобязанности и мужчинам, и женщинам-поэтам, как бы они ни обращались к Музе– «сестра», «подруга» или «возлюбленная». Н.В. Недоброво писал о «Вечере» и«Четках»: «Уже по вышеприведенным стихам Ахматовой заметно присутствие вее творчестве властной над душою силы <…> «И умерла бы, когда бы не писаластихов», – говорит она каждою страдальческою песнью, которая оттого, чего быни касалась, является еще и славословием творчеству» [Недоброво Н.В. 1989; с.245].
Ахматова точно уловила драматизм положения поэтессы, человеческаяприрода которой не дает ей оторваться от непосредственных переживанийличного плана («Но нет земному от земли / И не было освобожденья» [АхматоваА. 1998; с. 154]) и тем самым ставит перед выбором между реальнопереживаемымипоэтически-воплощаемымчувством.Ахматовасделалаобъектом поэтической рефлексии то, что ее современница Н.
Львова посчиталачисто технической проблемой для женщины, не научившейся еще облекать своипереживания в адекватную форму [Львова Н. 1914; с. 249–256]. Таким образом,она создала вариант переживания самоценного жизненного впечатления, неукладывающегося в рамки творческой фантазии, в вечном драматизме любовногочувства – обнаружила волну сострадательного жизнеприятия, на которой ирождается искусство, понятное поколениям и массам людей.Женская чувствительность для Ахматовой является сознательным приемомхудожника, в рациональности и техничности воплощения жизненного материалане уступающего мужчинам-современникам, а порой даже превосходящего их визображении ненадуманности чувств, трагизме восприятия далекого и всеобщегокак близкого и невозвратимо-личного.
Отметим при этом, что в попытке решить379художественную задачу «синтеза между «женской» поэзией и поэзией в точномсмысле слова» (Вл. Ходасевич) [Ходасевич В.Ф. 1996; с. 211], Ахматова вопределенном смысле поставила под удар свою человеческую судьбу. Н.В.Недоброво справедливо писал еще в начале ахматовского пути, что «формалирического стихотворения никогда не является у нее лишь ложным обличиемнелирических по существу переживаний» [Недоброво Н.В. 1989; с. 246].
ЛирикаАхматовой маскируется, она многослойна, диалогична, но содержание ее лиризмачувств отчасти и автобиографично, прежде всего это касается изображенияобраза женщины-поэта и ее двойников. Постепенно под влиянием историческойтемы в ахматовской поэзии сложится форма биографического лиризма, ошибочноистолкованная многими читателями и специалистами как автобиографическая.Событийность биографии и истории была только материалом для создания лироэпической поэзии, в которой сугубо личное переживание Ахматовой далеко невсегда лежало на поверхности.От молодого художника в 1910-е годы исполнение творческих плановтребовало определенного имиджа, настроения, пребывания в столице, поискаматериальной и моральной опоры в лице равных по духу мужчин. Одним изсквозных автобиографических мотивов поэзии Ахматовой является чувствонравственной вины перед семьей: «Я с неба ночного упала / На эти сухие поля.
//И встала. И к дому чужому / Пошла, притворилась своей, / И терпкую злуюистому / Принесла с июльских полей» («За то, что я грех прославляла…», 1914)[Ахматова А. 1998; с. 213]. Несомненно, глубоко пережитой стала тематрагического материнства, она остро звучит уже в ранних стихах («Из первойтетради. Отрывок», 1909, 1960-е гг.; «Где, высокая, твой цыганенок…», 1914;«Буду тихо на погосте…», 1915).Также следует подчеркнуть особый смыслахматовского мотива накликания беды на возлюбленного и продажи «редкостноготовара» в виде его «любви и нежности» («Три раза пытать приходила», 1911; «Тыповерь, не змеиное острое жало…», 1912; «Твой белый дом и тихий сад оставлю»,1913; «Я гибель накликала милым…», 1921).
Ирония стихотворения «Земнаяслава как дым…» (1914), в котором один бывший любовник героини оказывается380счастливым в новом союзе, а другой – увековеченным в бронзе скульптуры,сопряжена с подлинной жизненной драмой Ахматовой, изначально принявшейпоэтический дар в обмен на жертву личным счастьем. Подводя итоги собственнойжизни и творчеству, в цикле «Полночные стихи» (1963–1965), который назвалалучшим из того, что написала о любви, Ахматова соединит понимание своейабсолютной творческой победы с трагическим переживанием несостоявшейсялюбви.
В лирике прозвучит метафорический, но при этом глубоко личный мотивсоперничества с самой собой («<…> та, третья, / Нас не оставит никогда»[Ахматова А. 1999 (b); с. 165]). Запись Г.И. Чулкова об Ахматовой 1935 годадовольно точно определяет источник автобиографического чувства уже дляраннего творчества поэта: «<…> мне ее жалко. Она замучена своей биографией»[Цит. по: Ратгауз М. 1990; с. 88].Собственно, ощущение греховности, рождение мотива нравственной вины,веры в Бога, высшие смыслы творчества и истории в поэзии Ахматовойоказываются результатом максимального сближения личного женского опыта,важным элементом которого являлось интуитивное проникновение в ситуацию, ивысоких духовных ценностей, привычно соотносимых русской культурой сосферой разума и воли. Это было своего рода ответом Ахматовой на кризисмироощущения конца ХIХ – начала ХХ века, отраженный в работах символистови так мучительно пережитый ее «учителем» Анненским.Исследователь В.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
