Диссертация (1098064), страница 73
Текст из файла (страница 73)
1990; с. 156].Вообще, источником ритма и интонации в стихотворениях «Разметанныхлистов» становится жизнь (природы и людей) и «телесная оболочка» искусства:звук «медленных капель» и метели за окном («Тоска медленных капель», «Второймучительный сонет»), шум дождя («Дремотность»), голоса на улице («Нервы(Пластинка для граммофона)»), а также звучание слова«невозможно»(«Невозможно»), ритм сонета («Месяц»), стансов («Стансы ночи»), романса(«Весенний романс», «Осенний романс»), песни («Canzone»), танца («Дымы»).О, капли в ночной тишине,Дремотного духа трещотка,Дрожа набухают оне359И падают мерно и четко.<…> И мнится, я должен, таясь,На странном присутствовать браке,Поняв безнадежную связьДвух тающих жизней во мраке («Тоска медленных капель»)[Анненский И.Ф.
1990; с. 149].<…> – «Вот только бы спустить лиловую тетрадь»– «Что, барышня, шпинату будем брать?»– «Возьмите, Аннушка!»– «Да там еще на стенкеВидал записку я, так…»…Хороши гребэнки! («Нервы (Пластинка для граммофона)»)[Анненский И.Ф. 1990; с. 151].Анненский считал, что в нашей культуре слово не находило поддержки вискусстве устной речи, постепенно оно превратилось в «служилое», неориентированное на эстетические критерии. Истинной красоты могло достигнутьтолько церковнославянское слово, но его развивали в качестве «слуги мысли».Попытки русских стихотворцев начала ХХ века, по его мнению, наконец-то«заставили русского читателя думать о языке как об искусстве» [Анненский И.Ф.1979; с.
93, 96]. Вероятно, борьбой с «абсолютами» поэзии можно назвать приемы«будничного слова» (М. Волошин) в творчестве самого Анненского. Например,слово, сорвавшееся с уст героя в минуту упадка душевных сил («Canzone»), и«удвоение» придаточных предложений причины («Среди миров») ориентируютчитателя на устную речь и становятся языковыми приемами, разрушающимиобщепринятые символы женской красоты. «Небылице» искусства, таким образом,Анненский противопоставил «будничность» жизненной ситуации.Если б вдруг ожила небылица,На окно я поставлю свечу,Приходи… Мы не будем делиться,Все отдать тебе счастье хочу!Ты придешь и на голос печали,Потому что светла и нежна,Потому что тебя обещали360Мне когда-то сирень и луна.Но… бывают такие минуты,Когда страшно и пусто в груди…Я тяжел – и немой и согнутый…Я хочу быть один… уходи! [Анненский И.Ф.
1990; с. 156–157].Среди миров, в мерцании светилОдной Звезды я повторяю имя…Не потому, чтоб я Ее любил,А потому, что я томлюсь с другими.И если мне сомненье тяжело,Я у Нее одной ищу ответа,Не потому, что от Нее светло,А потому, что с Ней не надо света [Анненский И.Ф. 1990; с. 153].Анненский, очевидно, находится в поиске художественных средстввыражения «точки соприкосновения» сознаний, за которую принимает теперь несемантические представления, выраженные в понятиях («Трилистники»), аполифониюраздающихсяграммофона)»)илиизтолпысовмещениеголосоввербального(«Нервыи(Пластинканевербальногодляаспектовконкретной ситуации коммуникации («Прерывистые строки»).
Таким образом,«пересечение» ценностных полей субъектов смещается из сферы понимания вобластьощущенийиинтуиций.ХудожественныеоткрытияАнненскогоприблизили его к обоснованию и практической реализации диалогической теориилирики.В свое время М. Бахтин так мотивировал субъективность нового типа,нашедшую отражение в поэзии: «<…> из самого понятия единой истины вовсе невытекает необходимости одного и единого сознания. Вполне можно допустить ипомыслить, что единая истина требует множественности сознаний, что онапринципиально невместима в пределы одного сознания, что она, так сказать, поприроде социальна и событийна и рождается в точке соприкосновения сознаний»[Бахтин М.М.
1929; с. 78]. Ученый считал, что лирика выражает неизолированного субъекта, не абстрактное «я», а реальную форму существованиячеловека – отношение между «я» и «другим», в частности, об этом361свидетельствуют его поздние записи: «Не является ли всякий писатель (дажечистый лирик) всегда «драматургом» в том смысле, что все слова он раздаетчужим голосам, в том числе образу автора и другим авторским маскам? Можетбыть, всякое безобъектное, одноголосое слово является наивным и негодным дляподлинного творчества.
Всякий подлинный творческий голос всегда может бытьтолько вторым голосом в слове» [Бахтин М.М. 1979; с. 288–289].ВсвязисостихотворениемАнненского«Нервы(Пластинкадляграммофона)» (1909) можно говорить о субъектном синкретизме нового типа.Здесь воспроизводятся диалоги и отдельные реплики из толпы, автора интересуетэффект взаимодействия частей и целого.
Косвенно произведение актуализируетпроблему дуализма языкового знака: слово имеет речевой и языковой контексты,которые находятся в постоянных отношениях притяжения и отталкивания. Вначале стихотворения появляется композиционно значимый образ супружескойчеты и холста за их спинами, в поэтической системе Анненского «два парусаоднойлодки»означаютдраматизмотношениймужчиныиженщины,невозможность совпадения их физических и духовных миров. Думается, что в«Нервах» сложный символический план: мужское начало связано с «языком», аженское – с «речью». Лирическое «я» выполняет функцию записывающего звукиустройства, уподобляется «печальной сосне», наблюдающей за происходящим наулице (в прозаическом стихотворении «Мысли-иглы» с образом «печальной елисеверного бора» ассоциируется фигура поэта [Анненский И.Ф. 1990; с.
213]):Как эта улица пыльна, раскалена!Что за печальная, о господи, сосна! [Анненский И.Ф. 1990; с. 151].Автор «собирает» людские слова, чтобы, максимально сгустив ситуациюговорения, показать, как «материальное тело» языка, пребывая в различныхсоциально-психологических условиях,постепенно образует многомерностьсвоего семантического поля. Повторение слова бесчисленное количество разприводит к формированию его основного лексического значения, но при этомпериферийные ситуации употребления, так или иначе сохранившиеся в «памяти»культуры, способны обогащать смысл дополнительными значениями. Например,362по воспоминаниям В.И. Даля, составителя толкового словаря русского языка,перед смертью Пушкин попросил принести ему моченой морошки, что навсегдаоставило тревожный «след» на восприятии слова «морошка» русским культурнымсознанием.Балкон под крышею.
Жена мотает гарусМуж так сидит. За ними холст как парус.Над самой клумбочкой прилажен их балкон.«Ты думаешь – не он… А если он?Все вяжет, боже мой… Посудим хоть немножко…»…Морошка, ягода морошка!... [Анненский И.Ф. 1990; с. 151].Исследователь К. Верхейл считает, что «трагическим можно назвать этотсюжет по общей напряженности, по чувству близкой катастрофы, возникающемуиз ситуаций интриг – политических, социальных, домашних. Установка здесь,видимо, не на сюжет как таковой, а на передачу современными средствами поэзиитрагической атмосферы угрозы, уже определяемой в самом заглавии <…>»[Верхейл К. 1996; с. 37]. По нашему мнению, ситуация интриг имеет дляАнненского символическое значение, связанное со сферой человеческогосознания. Слово на домашнем уровне живет в речи, на политическом – в языке,общепринятое значение сначала образуется в процессе общения людей, а затемначинает преследовать мирное население, навязывая ему испытанные смыслы.Конфликт на «домашнем» уровне разрешается, наступает временное примирение,что напоминает автору отношения супругов:Но вылилась и злоба…Расселись по углам и плачут оба… [Анненский И.Ф.
1990; с. 152].Написавший о декоративности природы и поддельности искусства впредыдущих разделах «Кипарисового ларца», Анненский в «Разметанных листах»дает лирическому «я» наполниться внешними впечатлениями, за которыминадеется найти какую-то онтологическую закономерность, «забытую фразу».Трагическим символом невозможности для зрелого человека оторваться от гнетамысли является «бабочка газа» («Бабочка газа»).Скажите, что сталось со мной?363Что сердце так жарко забилось?Какое безумье волнойСквозь камень привычки пробилось?<…> С мерцающих строк бытияЛовлю я забытую фразу…<…> Мне фразы нельзя не читать,Но к ней я вернуться не в силах…<…> Так бабочка газа всю ночьДрожит, а сорваться не может… [Анненский И.Ф.
1990; с. 154–155].Б. Ларин считает стихотворение «образчиком эротики у Ин. Анненского».«Никто не может отрицать, что эмотивность, волненье, заразительность именноэтого рода – важный и неотъемлемый момент поэзии, когда эстетическоедействие ее сбывается.
Но, правда, надо говорить об этом как-нибудь по-новому,хотя это и трудно» [Ларин Б. 1923; с. 153]. Мы считаем, что стихотворениеАнненского,построенноенаразвернутойметафоре«жизнь–книга»,перекликается с «Тоской припоминания» из «Трилистника тоски». Если впоследнем поэт, оставивший людей, не может освободиться из плена собственноймысли, то в «Бабочке газа» речевая форма неопределенно-личного обращениясвидетельствует о его желании быть не «там в невозможном отсвете» [АнненскийИ.Ф. 1990; с.
107], на платоновской высоте «седьмого неба», а среди родныхлюдских душ – несчастных, обездоленных и сгорающих во мраке неведения.Перед читателем разворачивается еврипидовский конфликт «трепетаидеальной мысли» и понимания «бессилия философского ума над несчастьями иязвами жизни» [Анненский И.Ф. 1979; с.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
