Диссертация (1098064), страница 69
Текст из файла (страница 69)
Это была пассивная форма гения, и здесь поэт являлся одержимым. Этобыл пророк, т. е. сосуд со скрытым в нем и вечно бодрым пламенем, и от этогососуда волнами расходились среди людей их же, только просветленныестрадания, их же, только обостренные сомнения» [Анненский И.Ф. 1979; с. 239].К первым Анненский причисляет Гете, Пушкина, Гейне, ко вторым –Достоевского, Эдгара По, Гоголя, Толстого, Бодлера.«Другому» и следующее за ним стихотворение «Он и я» могли бы составитьотдельный складень, в них поставлена проблема поведения творческой личностии восприятия поэзии.
Один художник – исполнитель, он достиг величавой формы,его искусство напоминает ритуал жертвоприношения богам, он состязается сМузой, как Фамира-кифарэд с Евтерпой, поэтому ему никто не нужен; другой –настройщик,погруженвмолчание,потомучтополонневыразимыммногообразием жизни, раздробившейся внутри него на «все лады» чувств,настроений, ощущений (поверженный Фамира).Об авторе-исполнителе Анненский пишет:Давно меж листьев налилисьИстомой розовой тюльпаны,Но страстно в сумрачную высьУходит рокот фортепьянный.И мука там иль торжество,338Разоблаченье иль загадка,Но он – ничей, а вы – его,И вам сознанье это сладко [Анненский И.Ф. 1990; с. 145].Одругомавторе,настройщике,поэтговоритсдраматизмомисповедальности:А я лучей иной звездыИщу в сомненьи и тревожно,Я, как настройщик, все ладыПеребираю осторожно [Анненский И.Ф.
1990; с. 145].В последнем стихотворении «Он и я» Анненский подчеркивает такую чертудвойника лирического «я», как абсолютная свобода и самостоятельность («Но он– ничей, а вы – его…» [Анненский И.Ф. 1990; с. 145]). Символическоесодержание образа, возможно, отчасти проясняет замечание Анненского поповоду современного стиха: «Он – ничей, потому что он никому и ничему неслужит, потому что исконно, по самой воздушности своей природы, стихсвободен и потому еще, что он есть никому не принадлежащая и всемисозидаемая мысль, но он ни от кого не прячется – он для всех, кто захочет егочитать, петь, учить, бранить или высмеивать – все равно. Стих это – новое яркоеслово, падающее в море вечно творимых. // Новый стих силен своейвлюбленностью и в себя и в других, причем самовлюбленность является здесь какбы на смену классической гордости поэтов своими заслугами» [Анненский И.Ф.1979; с.
99–100]. Думается, Другой в стихотворении – фигура обобщенная,отражающая в том числе проблему отношения поэта к своему созданию, в глазахчитателя это может выглядеть как возвышение творения над судьбой его автора,поэтому, на наш взгляд, не является принципиально значимым вопросомвыяснение адресата стихотворения.Исследователи, в свою очередь, выдвигают предположения о конкретнойобращенностипроизведения.«СтихотворениямиТак,трагедиям»А.В.(1990)ФедоровАнненскоговпримечанияхпишет:к«Отсутствиепосв<ящения>, видимо, неслучайно. Хотя, возможно, имеется в виду К.Д.Бальмонт, одно время высоко ценимый Анненским, ст<ихотворе>ние дает339обобщенный образ поэта, которого автор противопоставляет себе» [АнненскийИ.Ф. 1990; с.
575]. А.В. Лавров в статье «Вячеслав Иванов – «Другой» встихотворении И.Ф. Анненского» (1996) спорит с исследователем и приходит квыводу о том, что адресатом стихотворения Анненского мог быть Вяч. Иванов[Лавров А.В. 1996; с. 110–117]. Но посвящение, даже если оно и подразумевалось,не было указано поэтом. И.П. Смирнов убежден, что в стихотворении «Другому»Анненский полемизирует с Баратынским («Мой дар убог и голос мойнегромок…»),аскрытый спор подтверждаетсяобщностью метрическойструктуры пятистопного ямба, организующего оба поэтических текста: «Впротивоположность Баратынскому для Анненского в будущем вполне актуальнаопасностьтого,чтообщениесдругим«я»обернетсявсеголишьавтокоммуникацией» [Смирнов И.П.
1977; с. 74].Моей мечты бесследно минет день…Как знать? А вдруг, с душой подвижней моря,Другой поэт ее полюбит теньВ нетронуто-торжественном уборе…Полюбит, и узнает, и поймет,И, увидав, что тень проснулась, дышит, Благословит немой ее полетСреди людей, которые не слышат…Пусть только бы в круженьи бытияНе вышло так, что этот дух влюбленный,Мой брат и маг, не оказался яВ ничтожестве слегка лишь подновленный [Анненский И.Ф. 1990; с. 144].Анненский использует слово-понятие А.Н. Веселовского, рассуждающего отом, что художник в процессе личного творчества «подновляет» старуюобразность. Концепция ученого оказалась близка поэту в самом пониманииискусства как деятельности коллективной. «Эпоха романтизма ознаменовалась,как известно, такими же архаическими подновлениями, какие мы наблюдаем итеперь» [Веселовский А.Н.
1940; с. 197]. «Подновление», «подновлять» – этислова Веселовский использует довольно часто, когда говорит о возвращении влитературу поэтического образа, снова пережитого художником, воспринятого из340природы или трансформированного силой воображения. Для Анненского поэзия –это нити, связующие времена, тянущиеся из мифологии и попадающие в«границы личного творчества», это бесконечные путаные коридоры, в которыхнеожиданно сталкиваются образы разных эпох.Наблюдения над «Моим стихом» и «Тоской припоминания» позволилиисследователю В. Гитину сделать вывод: в лирике Анненского формируется «типсюжета о невозможности создать эстетически прекрасное стихотворение» [ГитинВ. 1996; с.
14]. О принципиальной незавершенности смысла художественногопроизведения, следуя традиции психологической школы и проводя идеюнепрерывной коммуникации текстов в культурном пространстве, Анненскийписал в статье «Что такое поэзия?» (1903): «Ни одно великое произведениепоэзии не остается досказанным при жизни поэта, но зато в его символах надолгоостаются как бы вопросы, влекущие к себе человеческую мысль. Не только поэт,критик или артист, но даже зритель и читатель вечно творят Гамлета. // <…>Создания поэзии проектируются в бесконечном.
Души проникают в нихотовсюду, причудливо пролагая по этим облачным дворцам вечно новые галереи,и они могут блуждать там веками, встречаясь только случайно» [Анненский И.Ф.1979; с. 205]. Интертекстуальность как качество текстовой фактуры поэтвоспринимал в широком контексте идеи «коллективного мыслестрадания»,отраженной в искусстве и связанной с проблемой художественной этики. В«Складнях» он описал момент «случайного» пробуждения собственной тени (в«нетронуто-торжественном уборе»). Именно потомку, быть может, сужденооживить отражение, преодолеть состояние одиночества, изолированности,«ничтожества» (от слова «ничто»), в котором оказалось поколение автора.Поэты-двойники отличаются своими представлениями об идеале.Твои мечты – менады по ночам,И лунный вихрь в сверкании размахаИм волны кос взметает по плечам.Мой лучший сон – за тканью Андромаха.На голове ее эшафодаж,И тот прикрыт кокетливо платочком,341Зато нигде мой строгий карандашНе уступал своих созвучий точкам [Анненский И.Ф.
1990; с. 144].При очевидном контрасте, указывающем на поклонение поэтов разнымбогам, Дионису и Аполлону, муза субъекта речи не является однозначной: онамногострадальная Андромаха, но есть в ней и комическое кокетство, неверность,она хочет выставить себя напоказ, понравиться другому. Важно понимать, чтоантичность в ее облике изрядно осовременилась. В описании древнейвдохновительницы Анненский использует реминисценцию из толстовскогоромана «Анна Каренина» (часть III, гл. XVIII). Значимой деталью становитсяприческа эмансипированной героини с «лирическим» именем Сафо Штольц:«Послышались шаги и мужской голос, потом женский голос и смех, и вслед затем вошли ожидаемые гости: Сафо Штольц и сияющий преизбытком здоровьямолодой человек, так называемый Васька. Видно было, что ему впрок пошлопитание кровяною говядиной, трюфелями и бургонским.
Васька поклонилсядамам и взглянул на них, но только на одну секунду. Он вошел за Сафо вгостиную и по гостиной прошел за ней, как будто был к ней привязан, и неспускал с нее блестящих глаз, как будто хотел съесть ее. Сафо Штольц былаблондинка с черными глазами. Она вошла маленькими, бойкими, на крутыхкаблучках туфель, шажками и крепко, по-мужски пожала дамам руки. // Анна ниразу не встречала еще этой новой знаменитости и была поражена ее красотою, икрайностью, до которой был доведен ее туалет, и смелостью ее манер. На головеее из своих и чужих нежно-золотистого цвета волос был сделан такой эшафодажпрически, что голова ее равнялась по величине стройно выпуклому и оченьоткрытому спереди бюсту.
Стремительность же вперед была такова, что прикаждом движении обозначались из-под платья формы колен и верхней части ноги,и невольно представлялся вопрос о том, где действительно сзади, в этойподстроенной колеблющейся горе, кончается ее настоящее, маленькое и стройное,столь обнаженное сверху и столь спрятанное сзади и внизу тело» <в тексте курсивмой. – Ю.Ш.> [Толстой Л.Н. 1981; с. 329–330].342Ситуация невозможности разграничить «свое» и «чужое» в прическегероини и во всем ее облике в исполнении Толстого звучит иронически.Рассуждая о символах красоты у русских писателей, Анненский приходит кследующему заключению: «Женская красота для Толстого должна бытьнепременно скромной, как фиалка, и прятаться под большими полями шляпы.Красоте в жизни полагается лишь одна минута надежды на счастье <…>»[Анненский И.Ф. 1979; с.
135]. В связи с лирическими размышлениями самогоАнненскогооприродепоэзииироническаяситуацияобретаетважныйтрагический смысл. По его словам, «стих не есть созданье поэта, он даже, еслихотите, не принадлежит поэту» [Анненский И.Ф. 1979; с. 99]. В «Он и я» междупоэтом и исполненным им произведением Муза выбирает последнее.Финал цикла перекликается с его экспозицией: автор описывает комнатутворца. Герой последних строф стихотворения «Он и я» в одиночестве,оставленный Музой, настраивает инструмент, припоминая что-то невнятное, чтобыло музыкой.Темнеет… Комната пуста,С трудом я вспоминаю что-то,И безответна, и чиста,За нотой умирает нота [Анненский И.Ф.
1990; с. 145]«Складни» повторяют основные лирические перипетии «вакхическойдрамы» Анненского «Фамира-кифарэд» (1906). В произведении, как и в цикле,изображаются две ипостаси музыканта – «надменный» кифарэд и слепец,погруженный в свой внутренний мир и не имеющий возможности выразитьпереживания посредством искусства. В начале трагедии о Фамире-музыкантеНимфа, убитая хладнокровием сына, говорит: «<…> Рожден, чтоб бытьбезрадостно любимым, / Пленять, как сон, и ускользать, как тень»; «Я не нужнаему. Пойми: никто / Ему не нужен. Вот, Силен, что страшно. / Живет в мечтах он.Сердцем горд и сух… / И музыкой он болен» [Анненский И.Ф. 1990; с. 490, 501].В стихотворении «Он и я» в двух первых строфах Анненский почти аналогичноописывает поэта-исполнителя.343Фамира и сам понимает, что, в отличие от белых камней, живущихмолчаливымсозерцанием,художникуязвимв своейгордыне,обреченпричаститься вакхическому действу и в нем погибнуть, разорваться для толпы.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
